Полвека любви

      Рихард       Вот как знал, что купить круассан и съесть его тут же, в кафе – не самая лучшая идея…       Женщина сидела аккурат напротив меня, опустив голову в стол и обхватив её руками, так, что я не мог видеть лица. Плечи её, под плотным кашемировым пальто, то опускались, то поднимались и было слышно, как тяжело ей давалось дыхание. Если честно, на это было жутко смотреть.       Официант ускакал куда-то обратно за прилавок и пропал. Прошла минута, две, пять… а мы всё так же сидели в полной тишине и абсолютно не представляли, что делать. Меня вообще трудно застать врасплох, но это был как раз-таки тот самый случай.       – Рихард… – услышал я вкрадчивый голос Пауля, и оторвал взгляд от незнакомки. – Рих, нужно отдать ей твой кофе. Он же у тебя с сахаром?       Я не жлоб, но от такой наглости чуть было не поперхнулся круассаном, который не успел дожевать, и который, на секундочку, мне хотелось вообще-то запить своим кофе.       – Валяй, – отвечаю я и пожимаю плечами. – У тебя тоже есть стакан с кофе.       – Не выйдет, – отрезал Пауль. Я взглянул на него исподлобья, вопросительно подняв брови.       – Свой я уже отпил пару раз. Пока отходил от кассы, – объяснил он, и как назло демонстративно сделал из своего стакана большой вкусный глоток.       Я вздохнул и без особого энтузиазма пододвинул свой стаканчик поближе к незнакомке:       – Держите, он сладкий. Вам поможет, – проговорил я на английском, в надежде, что женщина поймёт.       Та оторвала бледное лицо от скрещенных на столе рук и невидящими глазами взглянула в мою сторону. Ухоженная дама, примерно нашего с Паулем возраста: тёмно-каштановые волосы, подстриженные под удлинённое каре, усталые карие глаза и… в общем-то это всё, что я могу о ней сказать. Кроме того, что выглядела она сейчас, мягко говоря, паршиво.       – Я к нему не прикасался, – успокоил я, когда дама попыталась вежливо отказаться.       – Спасибо… – тихим, хриплым голосом ответила та и поднесла стакан к губам. Дрожащими руками, неуверенно она пригубила напиток, который ещё минуту назад был моим.       Пауль       Нам нужно было возвращаться в отель, но какая-то невидимая сила просто пригвоздила меня к дивану на некоторое время. Я всё хотел дождаться момента, когда официант принесёт заказ, и тогда мы могли бы уйти с чистой совестью. Но официант всё не возвращался, и с каждой минутой, с каждым прерывистым выдохом этой незнакомой женщины, мне становилось всё беспокойней. Но вот, она, наконец, принимает предложенную ей помощь и соглашается на наш капучино.       – Wir müssen gehen. (– Нужно идти) – обращается ко мне Рихард, и в тот же миг я слышу то, чего совсем никак не ожидаю услышать. Незнакомка поворачивается в мою сторону и с удивлением в голосе произносит:       – Хайко? Хайко Хирше?       Я даже не предполагал, что смогу когда-либо услышать это имя, где бы то ни было вообще. Тем более в этой стране.       – То есть… я хотела сказать Пауль… Ландерс. – Женщина закашлялась, прикрывая рот рукой и отвернулась, а я, тем временем, нахожусь в некоем подобии ступора.       В этот же самый момент нарисовался официант с чаем и пиалой, доверху набитой розовыми кубиками рафинада. Он начал составлять с подноса посуду, тем самым закрыв мне вид на собеседницу. Я застыл и прирос к месту, как и Рихард, гадая, откуда она может знать моё имя.       Поклонница? Нет, не похоже…       – Мы знакомы? – только и смог произнести я, когда официант закончил раскладывать приборы и ушёл, вернув мне полный обзор.       Мария Александровна       Один из этих мужчин благородно отдал мне свой стакан, за что я ему очень и очень благодарна… Иностранцы – такие милые и обходительные, в отличие от русских!       Глюкоза и углеводы, находящиеся в напитке, помогли моему организму восполнить баланс сахара в крови и не впасть в гипогликемическую кому. Звон в ушах постепенно утих и помещение кафе наполнилось гулом голосов. Откуда-то сверху послышался негромкий музыкальный бит, и люди перестали являть собой расплывшиеся цветные пятна, вернув своим лицам чёткие очертания.       Неспешными глотками я пила предоставленный мне напиток. А когда зрение совсем пришло в норму, мне захотелось ещё раз поблагодарить моих иностранных спасителей, которые не спешили покинуть столик. Оторвавшись от стакана, я окинула их взглядом: тот мужчина, что сидел напротив, и вручил мне кофе – довольно широк в плечах, с чёрными, явно крашеными волосами, торчащими во все стороны, походил на какого-нибудь престарелого рокера… Второй – чуть пониже, но, как и первый – довольно приятной, немного неформальной наружности. Что-то неуловимо молодое и задорное было в их внешности. То ли серьги в ушах того, что был пониже; то ли укладка и блеск геля для волос того, что был покрупнее, но, безусловно, оба были мне незнакомы.       Вернее, я так думала. Пока мой взгляд не зацепился за необычную, немного несуразную стрижку одного из них. Меня тут же охватило странное ощущение: мне стало казаться, что где-то ранее я его уже видела. Причём, это было не так давно… Эта стрижка… Но что это был за человек? И где я могла его видеть? Возможно, один из учеников, который когда-то посещал мои курсы готовки? – мелькнуло в моей, ещё не до конца обретшей ясность голове – Нет. Точно не с курсов. Ведь он и его друг – иностранцы. Я не преподавала иностранцам. Но тогда где я могла его видеть?       Стрижка… Стрижка…       Я невольно задержала на мужчине взгляд, перебирая в мыслях все варианты того, откуда мне мог быть знаком его образ: большой открытый лоб, обрамлённый полукруглой, смешной чёлочкой, спокойный взгляд серо-зелёных глаз, круглое лицо, крупная цепочка из металла на шее, что немного выглядывала из-под повязанного вокруг шеи шарфа – всё это казалось мне жутко знакомым. Это было похоже на прескевю – когда внезапно забытое слово вертится на языке, начиная доставлять почти физический дискомфорт, а ты, как ни стараешься, не можешь его вспомнить. Но тут происходит то, что заставляет меня сложить воедино распавшиеся кусочки картинки.       – Wir müssen gehen, – говорит тот, что о́тдал мне кофе, и я понимаю, что так грубо звучит только немецкий.       Был только один единственный немец, о котором, в последнее время, мне твердила дочь, и который поэтому-то и заинтересовал меня – мой одноклассник.       Как в каком-то фантастическом фильме, перед глазами тут же возникает бело-голубая страничка Википедии, и лицо мужчины обрамляет квадратная рамочка с информацией:       «Пауль Хайко Ландерс, урождённый Хайко Пауль Хирше»       Мальчик со старой фотографии.       Музыкант из группы, которую так любит моя дочь.       Это было до того неожиданно и удивительно, что имя само сорвалось с моих губ.       – Хайко? Хайко Хирше? То есть… я хотела сказать Пауль Ландерс? – горло даже перехватило от торопливо сделанного глотка, и меня разобрало на кашель.       – Мы знакомы? – заинтересованно спросил мужчина, которого я приняла за одноклассника, и поняла, что не ошиблась.

***

      В кафе царила вечерняя атмосфера расслабленности: под потолком тихим светом горели низкие абажуры; бариста ловким движением руки наливал очередной латте на вынос, а девушки за кассами отбивали чеки за купленные пирожные и кексы. Некоторые посетители забегали, получали у бара свой кофе, и так же стремительно убегали. Некоторые – сыто-лениво вставали из-за столиков и вразвалочку отчаливали на выход, а освободившееся место тут же оказывалось занято новыми отдыхающими. Но почти всегда мне казалось, что на нас кто-то смотрит. Взгляды некоторых были особо пристальными и даже удивлёнными, но никто так и не сделал никаких попыток подойти, как будто что-то невидимое мешало им. Я старалась не обращать на это внимания и просто сказала, то, что хотела сказать.       – Вы меня, скорее всего, не помните, Пауль. Меня зовут Мария. Мария Рахимова. Мы с Вами когда-то вместе учились в одной школе.       – Простите, но я и правда плохо помню, – проговорил мужчина, – я был очень маленьким.       Мысль о том, что в моей сумке находится фотография, на которой изображена я, а так же Пауль и весь наш класс, пришла ко мне не сразу, но, когда она всё же явилась в мою затуманенную голову, я тут же достала и предъявила её, как доказательство нашего давнего знакомства. Теперь уже без сомнения – Пауль – взглянул на старый чёрно-белый прямоугольник фотографии и память его, как будто по крупицам, стала возвращаться.       – Да, припоминаю классную учительницу... И этого мальчика тоже. – Он внимательно рассматривал карточку, лежащую перед ним на столе, и аккуратно указывал пальцем на тех, кого узнавал. Пауль на какое-то время задумался, немного хмуря брови, а затем спросил:       – Всё не могу вспомнить как же называлась школа?..       – Школа имени доктора Гааза, – напомнила я.       – Точно, – щёлкнул пальцами Пауль. – У меня почему-то не сохранилось такой фотографии, – он улыбнулся своему спутнику, указывая на снимке на маленького себя.       – Süßer, (Очаровашка) – ухмыльнулся тот, и оба отчего-то засмеялись.       Я не поняла, над чем они смеются, но глядя на задорный смех этих двоих, мои губы сами растянулись в улыбке.       Доселе, немного зажатые и неразговорчивые немцы немного расслабились, после того, как взглянули на фотографию. Убедились, видимо, что я не «рашн мафиози» и не аферистка-карманница, что желает обобрать фрицев-простофилей. В России иностранцам нужно быть очень осторожными. Что я говорю! В России даже русским нужно быть осторожными! Первым на контакт пошёл мой спаситель.       – Ричард, – после этого спутник Пауля протянул мне руку через стол так, что нам обоим пришлось приподняться, чтобы совершить рукопожатие.       – Очень приятно, – отозвалась я, слегка пожимая его большую кисть.       – Ну, а я - Пауль, – вежливо улыбнулся Ландерс, – и мы так же слегка пожали друг другу руки, посмеиваясь над ситуацией, ведь я уже, конечно, знала его имя.       – Благодарю вас за помощь, Ричард. И за кофе тоже. Вы - мой спаситель. Ещё немного и я, без преувеличений, впала бы в кому. Мне так же очень жаль, что я потревожила ваш отдых.       – Всё в порядке, забудьте, – Ричард почесал затылок, при этом губы его растянулись в какой-то болезненной улыбке, а затем он обратился к Паулю на родном языке с прежней фразой.       – Paul, wir müssen gehen.

***

      Пауль       С новоиспечённой знакомой мы вышли из кафе все вместе. Она даже заплатила за выпитый кофе, но всё равно продолжала благодарить так, что я начал чувствовать себя неловко. Рихард позади меня, кажется, всё ещё был голоден и раздражён и так же устало повторял: «Не стоит благодарности», «Благодарите Пауля».       – Пауль, Вы же помните нашу классную руководительницу? Валентину Георгиевну? – вдруг спросила Мария.       – Немного, — ответил я. – Помню, добрая была женщина.       – Она всё ещё жива и живёт, кстати говоря, тут неподалёку. Я навещала её в прошлом году. Старенькая, конечно, стала, но всё ещё ходит на своих двоих и даже помнит поимённо всех своих учеников, представляете?       – Это же чудесно, – ответил я. Но я и правда так думал.       Мы вышли на тротуар перед кафе, где нас ожидал припаркованный минивэн.       – К сожалению, нам нужно возвращаться в наш… – не успел я договорить, как увидел, что совершая очередной шаг, Мария пошатнулась, и опасно заваливается назад. Рихард каким-то чудом успевает подхватить её под спину.       – Мария. Мария, очнитесь. Вам всё ещё плохо? – беспокойство тут же возвращается ко мне с удвоенной силой, так как женщина теперь уже не незнакомка из толпы, а человек, которого я когда-то знал. С трудом, но я всё-таки вспомнил девочку с большими белыми бантами, сидящую позади меня. Она всегда делилась со мной своими ручками и карандашами, и, кажется, даже помогала учить русский.       – Ну вот, и что теперь делать? – недовольно бурчит Рихард. – Везти в больницу?       Рихард       Ну, бля, приехали. Этого ещё не хватало…       – Ну, вот и что теперь делать? Везти в больницу?       На удивление, женщина на моих руках быстро приходит в себя. Не могу не отметить её лёгкость и миниатюрность.       – Благодарю вас, всё в порядке… Простите ещё раз. Я вызову такси и доеду до дома… – еле слышу, что она там лопочет, высвобождаясь из моих рук.       – Wir können sie alleine nicht lassen. (Мы не можем бросить её здесь одну) – Пауль говорит это, глядя мне в глаза, и я тут же соображаю, к чему он клонит.       – Мы подвезём. Нет необходимости ждать такси. А из дома Вы уже сможете вызвать врача, – тут же сообщает он женщине.       Ну, Пауль, добрая душа! Ладно… За опоздание оправдываться будешь сам. Ненавижу опаздывать. И пусть Тилль тогда тебе голову отвинчивает. Я тут не при чём.       Молча поднимаю руки вверх, на секунду закрыв глаза, давая понять, что сдаюсь.       Gut. Делай, что хочешь.

***

      Мария Александровна       Что теперь? Давление? Или сахар в крови всё ещё на слишком низком уровне?       На самом деле, крупно повезло, что мужчины предложили мне свою помощь, так как позже я поняла, что телефон, как обычно, был забыт на зарядке, на работе...       Только сев в салон автомобиля с тонированными стёклами, ощутив дорогую обивку сидений, приятно пахнущую кожей и каким-то чудесным авто-освежителем, и услыхав английскую речь водителя, я вспоминаю, что Пауль – не просто мой старый однокашник. Он – рок-звезда, успешный музыкант, и моя дочь просто обожает группу, в которой он играет. Дианка, должно быть, уже дома. Я не могу сдержать улыбки, когда представляю её вытянутое от радости лицо: вот удивится-то, когда увидит, кого я с собой привела! Или, правильнее сказать, кто привёл меня?       – Куда направимся? – спрашивает водитель и удовлетворённо кивнув, вбивает услышанный от меня адрес в навигатор. – Через пятнадцать минут будем на месте, – тут же сообщает он и микроавтобус удаляется от парковки, выезжая на главную дорогу.       Рихард       Пока мы едем, Пауль и Мария тихо разговаривают между собой на нейтральные темы: о Москве, о разнице жизни в России и Германии, о Берлине, о нашей группе… Так же женщина сообщает, что её дочери двадцать два года, девушка слушает нашу музыку и ей она очень нравится. Пауль, в свою очередь, в основном слушает, как и я, и не торопится раскрывать душу перед новым человеком. Мы, немцы, вообще очень аккуратны в этом плане. Да и нет смысла говорить то, о чём в интернете не писал только ленивый.       Мне так же пришлось согласился на предложение Пауля проводить Марию до квартиры и убедиться, что её дочь дома и сможет в случае чего вызвать врача. Всё-таки женщина выглядит довольно болезненно на вид. Не могу сказать, что я был в восторге от этой идеи, но Пауль пообещал мне кофе и даже массажистку в бане, в которую мы вскоре поедем, так что, можно сказать, на этот вечер он меня купил.

***

      Пауль       Доехав до пункта назначения, видим перед собой огромную высотку, явно не в самом бедном районе Москвы. Помогаем Марии подняться на нужный этаж, проводим до кухни, и усаживаем за стол. Она всё ещё слаба после приступа, и ей тяжело передвигаться самой. Каким-то невероятным образом она уговаривает нас скинуть верхнюю одежду и просит Рихарда остаться на кофе, таким образом «вернуть должок».       Что ж, к ребятам мы всё равно уже опоздали, так что, можно ненадолго задержаться и промочить горло. Бьюсь об заклад, у Рихарда вообще во рту пустыня после того круассана.       Нехотя, даже Рихард всё же соглашается на чашечку. Видать и впрямь пустыня.       Через пару минут, после того, как мы занимаем места за барным столом, а Мария уже хозяйничает у холодильника – на пороге кухни появляется девушка.       – А вот и Диана - моя дочь. Она ваша большая поклонница, – сообщает нам хозяйка квартиры.       Я не вижу лица девушки за тенью, что падает из-за накинутого на голову капюшона, но на секунду мне чудится, что кухня наполняется сладким ароматом мандарин.

***

      Диана       Мама заканчивает свою историю, когда у меня по щекам уже вовсю катятся слёзы. Дышать носом я не могу, а только похлюпываю, втягивая ртом воздух. Капли падают на колени и пропитывают собой мои домашние спортивки, а маму я уже почти не вижу – на глазах только солёная пелена, накатывающая с каждым разом с новой силой. Я уже даже не плачу, а вою, как ребёнок, которого с утра ведут в детский сад.       – Чего ревём? – мягко, но при этом удивлённо спрашивает мама, а я только сильнее захожусь рыданиями.       – П-прости м-ме-ня, – только и могу выжать я сквозь приступы заикания. – П-п-ожалуйста…       – За что простить? – не понимает мама и приблизившись, притягивает мою голову к своей груди.       – Ну-ну, успокаивайся, давай, и нормально мне всё объясни, твои «ууу» я не понимаю.       От осознания того, что мама даже ничего не понимает, мне становится ещё хуже, и я издаю новую волну рыданий, уткнувшись мокрым носом в вырез её блузки: что я за дочь! Я просто мерзкое, недостойное её любви существо!       Врачи поставили маме сахарный диабет, когда ей исполнилось сорок шесть. Однажды, находясь на сеансе в кинотеатре, ей стало плохо. Маме пришлось покинуть зал и выйти в туалет, когда как я, просто сидела и продолжала смотреть фильм, что с головой увлёк меня своим сюжетом. То, что мама давно не возвращается, я поняла только когда прошла уже добрая половина фильма.       Когда я нашла её, она лежала посреди пустого женского туалета, на влажном, после уборки, полу – бледная, холодная, с разбитым от удара о кафель носом и вытекающей из него кровью… Тогда ещё никто не знал, что произошло и почему ей так внезапно стало плохо. А я впервые ощутила тот животный страх: ты видишь, что твой родной человек лежит на полу, лицом вниз, и от головы течёт струйка крови.       Тогда я впервые по-настоящему прочувствовала, что значит – почти потерять родного человека. Я подумала, что на неё кто-то напал и ударил по голове. Мой истошный крик тогда услышали, наверное, на всех этажах кинотеатра. С тех пор, не имея возможности всегда находиться рядом, я следила за тем, чтобы в её сумке был нескончаемый запас сахара. Сама она так и не привыкла к тому, что нужно следить за количеством потребляемой глюкозы. Могла забыть и выйти из дома с пустой сумкой, запросто пропустить на работе обед или потерять глюкометр.       Но я облажалась.       Облажалась, потому как фотография, Пауль, Раммштайн – всё это захватило меня с головой, как тогда тот злосчастный фильм. Всё происходящее в последнее время и правда походило на фантастический, немного наивный, но такой чудесный фильм…       Это моя вина, что маме снова стало плохо. Я должна была следить за её сумкой. Это я приучила её к тому, что у неё всегда есть с собой запас еды. Я приучила её к тому, что всегда слежу за её спасительной дозой глюкозы. И нет мне теперь прощения.       Услышав моё объяснение, мама, конечно же, закатила глаза к потолку и чмокнула меня в макушку.       – Глупости какие. Я сама должна уже начать следить за своим здоровьем. Это послужит мне хорошим уроком, – и снова много раз зачмокала меня в макушку. Затем она стёрла солёные дорожки с моих щёк и, взглянув на часы, что висели над входом в гостиную, хлопнула себя по бёдрам.       – Засиделась я с тобой! Скоро отец твой с работы придёт! – встав с дивана она направилась было на кухню, но я тут же остановила её, ухватив за рукав блузки.       – Мам, ты полежи, отдохни. Пожалуйста. Я всё сделаю. И на кухне приберусь, и ужин вам подогрею. Ты только ляг, умоляю. – Я всё ещё чувствовала себя никчёмной. Мне хотелось сделать для мамы хоть что-то полезное. Хотелось укрыть её волшебными крыльями и огородить от всех болезней и невзгод, чтобы она жила долго-долго, не зная боли. Но всё, что я могла – это лишь дать ей отдохнуть.       Мама пропела что-то в духе: «ты ж моя радость», хотя радостью я себя отнюдь не ощущала, и прилегла на диван, приговаривая:       – Я и правда сегодня устала. Наверное, мне действительно лучше немного полежать...       – Поспи, мам, - я накрыла её пледом и выключила в гостиной свет.       Прихватив с собой стакан из Старбакса, который она зачем-то забрала с собой из кафе, и который мне посчастливилось подписать у гитариста, я направилась на кухню. Как бы мне этого не хотелось – мысли о Пауле и Рихарде снова заполонили разум. Ведь только благодаря маме и её болезни случилось то, что случилось. Мне было противно от собственных мыслей, но в глубине душе я боялась признаться сама себе – я была этому рада. Это была дополнительная причина, по которой я могла ненавидеть себя ещё больше. Слёзы снова прочертили влажные липкие дорожки у меня на лице, которые я поспешила стереть.       Так, значит, Рихард не пил из этого стакана… – Я взглянула на стакан из плотного картона в своей руке – Пила только мама... Что ж, наверное, не стоит говорить об этом Аде.       Я захихикала, когда представила, как Ада целуется со стаканом из которого пила мама.       …или всё же сказать?       Ладно, потом об этом подумаю. Сейчас меня волновало нечто другое. А именно: что такого ужасного Круспе нашёл в приготовленном мной кофе?       Я вошла в кухню. Недопитые гостевые кружки, с холодным, но почти нетронутым напитком по-прежнему мирно стояли на столе.       Значит, Пауль тоже не выпил. Это уже интересно. И странно. Неужели всё действительно так плохо?       Я долго буравила взглядом кружки, прежде чем решиться. Взяв в руки ту, из которой пил Пауль, я сделала большой глоток.