Полвека любви

«Взмах крыльев бабочки на одном конце земного шара,

может вызвать торнадо на другом»

      Так обычно говорят, если хотят подчеркнуть важность людских поступков и их последствий.       Мне действительно казалось, что здесь я очутилась только благодаря подруге. Если бы Ада не повела нас к охраннику, то мы не встретились бы с Алиной. А она, в свою очередь, не провела бы меня за сцену. Но и это было бы невозможным, без оказанной несколько лет назад небольшой услуги в учёбе…       «Никогда не знаешь, кто может пригодиться тебе в будущем. Кто протянет руку помощи в нужный момент» – мамины слова так и звенели сейчас в голове.       Никогда не знаешь, чем может обернуться для тебя то или иное решение – я бы сказала так. Люди вокруг могут влиять на наши жизни гораздо сильнее, чем мы себе обычно это представляем. Всего одно решение, одно нечаянное знакомство может изменить целую судьбу.       Вдоволь попозировав, Алина влезла на диван с ногами, и принялась постить всё в социальные сети. А я, отработав для неё фотографом, ютилась у стеночки, не зная куда себя деть. Снедаемая своими мыслями, я осталась совсем одна, хотя вокруг царила атмосфера вечеринки и было полно людей. Музыканты раздавали автографы, подписывали различные части девичьих тел, общались и обнимались со всеми желающими. Некоторые девушки по-прежнему странно косились на меня, тыкали пальцами и шептались по углам, но я абсолютно не понимала в чём было дело. А спустя ещё какое-то время мне стало мерещиться, что музыканты тоже на меня поглядывают…       Вот я замечаю, как Флаке подходит к Шнайдеру и почти незаметно, бегло смотрит на меня. Потом произносит что-то по-немецки. Кристоф устало трёт переносицу, как будто уже отыграл пару полноценных концертов, что-то тихо отвечает. Я, конечно же, ничего не понимаю. Эти двое упорно делают вид, что не смотрят в мою сторону, но получается это у них плохо. Я всё же ловлю на себе их любопытные взгляды.       Что вообще происходит? Со мной что-то не так?       Оглядываю свою одежду и обувь, провожу по волосам, собранным в низкий хвост, рукой. Вроде бы всё в порядке… Остаётся только отвести взгляд, проверить, не выросли ли у меня рога и стараться не выдумывать. Может от переизбытка эмоций мне и правда мерещится?       Во всяком случае, от предложенного алкоголя я вежливо отказалась, а значит для пьяных фантазий повода пока не было. К слову, позади меня тоже нет ничего, что могло вызвать у музыкантов такой интерес. (Разве что их внезапно заинтересовала голая стена за моей спиной) Я даже оглянулась - вдруг там материализовался портрет Мона Лизы. Но нет, на фоне стены по-прежнему была только взмыленная и растерянная я. И я всё ещё чувствовала себя довольно странно. Происходящее никак не укладывалось в мою горячую голову. Я не удивлюсь, если всё случившееся на утро окажется лихорадочным сном, что привиделся мне в гриппозном бреду. Всё как будто не со мной. Как будто я зритель в иммерсивном театре, а вокруг актёры, что играют для меня свою роль. Как будто настоящая Диана сейчас где-то далеко, со своими друзьями она стоит в зрительном зале, смотрит выступление Deathstars, ждёт выхода на сцену любимой группы, а здесь… Здесь кто-то другой, но не я.       Но мне хотелось смотреть этот сон. Ловить взглядом каждую мелочь, запомнить каждую деталь. Ведь в данную минуту времени двери Рая, доселе недоступного, наконец, приоткрылись.       Стрелки часов, висящих на стене, задрожали. Потом застыли. Перестали идти на мгновение, позволяя моей памяти запечатлеть этот миг.       Тик-так… тик… так…………так.       Пропали цвета. Схлопнулся звук. Всё вокруг замерло, будто мир погрузился в пространство между реальностью и сном.       Могучие плечи. Тилль.       Добрая, ясная улыбка. Татуировки-«снежинки». Пауль.       Блеск костюма. Росчерк руки. Автограф. Флаке.       Спокойный взгляд. Длинные, тонкие пальцы. Оливер.       Сизая ниточка дымка. Ухмылка. Рихард.       Ослепляющие вспышки камер, расцветающие и застывающие в воздухе, точно белые астры...       Мои глаза пытались уловить каждое движение, словно хрусталик камеры. Даже пылинки в воздухе замерли.       А если закрыть глаза, вдохнуть глубоко, что чувствуешь?       Забродивший виноград. Вино. Смолистый запах сигарет. Я помню этот запах. И ещё что-то. Что-то неуловимое и терпкое одновременно. Не понимаю, что.       Секунда. Две. Три. А затем всё вернулось.       Тик-так тик-так тик-так – время на часах возобновило свой ход. Комната вновь обрела краски: зашумела толпа, загудели голоса, зазвенели колокольчиком бокалы. Вернулись и странные взгляды-колючки.       Обхватив себя руками, я прислонилась спиной к тёплой шероховатой стене и наблюдала за всеми со стороны. Подойти, взять автограф или заговорить с кем-то из группы я так и не решилась. Все музыканты и так были облеплены девушками, как голубями бывает облеплен человек с булкой на площади. Мне не хотелось досаждать ещё больше. Но особенно страшно было подходить к ним после всех этих прожигающих взглядов. Создавалось полное ощущение, будто я сотворила что-то ужасное. Молчаливые палачи уже вынесли мне приговор, оставалось лишь дождаться казни. Но я ведь ничего не сделала!       …Или сделала?..       По позвоночнику прошла неприятная колючая волна, внутренности скрутило. Не могут же они знать, что я пробралась сюда зайцем и никакая не победительница конкурса? Не могут же они знать в лицо всех участниц?       Нет, это просто нелепо...       Я окинула взглядом толпу. Охрана присутствует, но никак не реагирует. Менеджер и помощник – тоже. Все заняты своими делами.       Нет. Меня сюда провела Алина, а Алина «своя»…       Может быть им не по душе, что от меня слишком разит духами?       Оттягиваю ворот футболки и вдыхаю аромат своего тела. Всё ещё бьёт в нос терпкой сладостью. Кто знает, может группа Раммштайн – сборище аллергиков.       «И для всех шестерых аллерген – мандариновое масло? Посмотри, пятнами, случайно, ещё не покрылись? Вдруг из-за тебя концерт сорвётся?» – язвительный внутренний голос бьёт наотмашь, заставляя отбросить и эту нелепую теорию. Но мозг, как обычно, не к месту уже рисует безрадостную картинку:       Всем составом музыканты валяются на полу, и корчатся в муках. Тела их покрыты жуткими водянистыми волдырями, которые лопаются, оставляя на теле болезненные розовые язвы. Вот Флаке из последних сил протягивает руку и слабым голосом зовёт:       – Врача-а…       Прибегает врач в белом халате, опускается на колени рядом с Тиллем, и примыкает ухом к губам почти безжизненного вокалиста.       – Ман… ман… – еле слышно хрипит Тилль. Голос уже почти покинул его.       – «Ман»? Господин Линдеманн, что вы хотите сказать?       – Ман…       – Мангуст? – пытается отгадать врач.       – Ман…       – Маньяк?       – МАН!..       – Мандарин? У вас аллергия на мандарин?!       – Да МАНДУ эту выведите уже из комнаты!!! – рявкает Тилль и теряет сознание.       Вбежавшая охрана тут же выводит меня под руки. Комнату проветривают. Рокеры приходят в себя. Концерт спасён. Благодать.       Вот о чём я только думаю?..........       Хоть я и стою на приличном расстоянии от всей толпы, мне вдруг снова становится стыдно. Чувствую, как лицо заливается краской. Возникает ощущение, будто меня гонят отсюда. Молчаливо, но настойчиво. Все эти девушки выпихивают меня своими прожигающими, кислотными глазами.       Нет. Дело во мне, но точно не в запахе...       Хочется покинуть комнату и вернуться обратно к друзьям. Но оставить гримёрную сейчас, значит навсегда лишить себя возможности увидеть вблизи Флаке, послушать приятный и спокойный голос Оливера, лицезреть воочию, что Рихард действительно дымит как паровоз, а главное – Пауль. То трепетное чувство, что возникает каждый раз, когда он проходит рядом, заставляет буквально забыть всё на свете. Сладкое ощущение лёгкой эйфории и восхищения, приправленное его невероятной харизмой, нежным голосом и… что тут говорить, крепкой мужественной фигурой в облегающем концертном костюме… Все эти ингредиенты уже давно настойчиво взбиваются в груди в пьянящий коктейль и превращаются в потоки дофамина, окситоцина и ещё бог-знает-чего. Кровь-коктейль течёт по венам и ударяет в голову не хуже алкоголя. И я лишь обречённо остаюсь стоять в комнате и подпирать собой стенку. Глупо переминаюсь с ноги на ногу, прямо как школьница, которая боится войти в новый класс. Как будто без меня стена обвалится, в самом деле...       Тру виски и пытаюсь привести себя в чувство, пока фантазии о падающей стене не переросли в полный бред.       Смаргиваю и отвожу взгляд от толпы, дабы больше не ловить на себе колкие взгляды окружающих. И вдруг замечаю, что у другого конца стены так же неприкаянно топчется девчонка, которую привела Алина. Глядя на неё, мне становится одновременно и грустно, и весело. Грустно оттого, что на неё никто не обращает внимания - ей так же одиноко и не комфортно здесь. Похоже, что в этот самый момент все её романтические надежды и мечты потонули на дне бокала с вином. А весело, потому что я, похоже, выгляжу так же, как она. Как мокрый, взъерошенный птенчик, выпавший из гнезда. И птенчика жизнь к такому явно не готовила…       Я всегда была довольно впечатлительной. Часто начинала краснеть и потеть, если сильно нервничала. Глотала воздух как рыба, если напряжение становилось слишком большим. Порой, могло начать даже тошнить - такая вот реакция организма на стресс... Я пыталась успокоить себя, вспоминая философию Ады, насчёт того, что мы зря тратим столько нервов, переживая из-за необоснованных страхов. Теряем столько возможностей из-за банального страха сделать что-то. Боимся прослыть неудачником; боимся осуждения со стороны; боимся больше никогда не найти в себе сил, если однажды услышим «нет».       Страшно? Да. Но Ада говорит: страх – это хорошо. Когда нам страшно значит, происходит что-то действительно важное. Вопрос только в том, что ты с этим страхом делаешь. Позволяешь ему себя сковать, пригвоздить к полу, лишить всяческих сил, либо идёшь вперёд, несмотря на подгибающиеся коленки. Но по большому счёту страха не существует. Страх – всего лишь набор нейропептидов, химических соединений, которые возникают в ответ на раздражитель. Он только лишь у тебя в голове. Нужно всегда идти только вперёд. Не зацикливаться на своём страхе, даже не будучи уверенной в себе. Движение – это жизнь, движение – это развитие. И даже если что-то не получится, то обязательно получится что-то другое. Но в любом случае, ты получишь развитие. И в следующий раз уже не будет так страшно. Fortes fortuna adiuvat – удача любит только смелых.       Спустя несколько минут такого самоуспокоения, меня, наконец, перестают захлёстывать волны дрожи. Глубоко вдохнув, я отлепляю себя от стены, чтобы подойти к Паулю и попросить о совместной фотографии (Пауль хотя бы единственный, кто на меня не пялится из всех присутствующих. Я даже словила ленивый взгляд Рихарда пару раз) Но, как только я набираюсь смелости (и даже делаю первый шаг) как на зло всё и начинается…       В комнату входит менеджер и сообщает, что Deathstars заканчивают своё выступление. Рассредоточенные по гримёрке музыканты делают последние фото с гостями, и принимаются собираться. Тилль берёт из рук ассистента какое-то ведёрко и начинает выплёскивать на своё обнажённое тело коричневую жижу, похожую на ржавчину. То же проделывают и все остальные, кроме Флаке. Лицо клавишника уже покрыто белой «мукой», а губы подведены чёрной помадой.       Когда все закончили, почти пустое ведёрко оказывается снова в руках у Тилля. Он окунает руку и разбрызгивает мелкие капли на столпившихся у дверей фанаток. Девчонки визжат, и, смеясь, бросаются врассыпную, дабы спасти свои наряды от непонятной субстанции. Тилль довольно усмехается: теперь никто не мешает спокойно выйти из гримёрки – проход расчищен. А девчонки получили дополнительную долю интерактива.       Шнайдеру помогают закрепить на спине провода от наушников, чтобы во время концерта те не болтались. Затем он подходит к зеркалу и натягивает кольчужный жилет. Остальные облачаются в милитаристские плащи и френчи, вставляют в уши мини-гарнитуру. Это взывает просто море девичьего визга и писка. Девушки прыгают, машут руками и провожают группу на сцену.       Со стороны коридора охранники открывают дверь и сотрудник службы безопасности приглашает всех выйти из комнаты. Я не понимаю, что происходит и нужно ли мне тоже куда-то идти. Но когда комнату покидает последняя девушка и гримёрная оказывается совершенно пуста, я вижу выжидательный взгляд ассистента. Он придерживает открытую дверь, с немым вопросом на лице: «Персональное приглашение нужно?» И до меня, наконец, доходит – всех ведут смотреть концерт со сцены.       В коридоре, по давней традиции, с подноса разливается текила. Встав в круг, музыканты выпивают стопку, закусив долькой кислого лайма. Секунда – ПУФ! И уже пустые рюмки из-под спаржевого напитка превращаются в искрящиеся на полу блёстки кристаллов. А я смотрю на это всё чуть ли не с детским восторгом, почти пуская пузыри из слюней. Как будто это не шесть мужиков только что бýхнули и расколотили тару, а Крёстная-фея подарила мне платье и хрустальные туфельки. Точнее шесть Крёстных отцов-фей.       Вот о чём я опять думаю??       – Убрать свет из зала! – зычный голос ассистента передаёт команду по рации. Через толстые стены, словно сквозь плотную толщу воды, слышно, как накатывает волнами звук. За арматурой и бетонными перекрытиями многотысячный зал приветствует группу. До встречи зрителей и кумиров всего несколько секунд.

***

      Нас ведут по тёмному длинному коридору. Но группа ушла совсем в другом направлении. Никто ничего не понимает, но все в взволнованно-приподнятом настроении и думают, что готовится что-то грандиозное. А я уже не уверена, чьё трепещущее сердечко слышу – своё или девушки идущей рядом.       А самое главное- про меня вмиг все забывают. Девушки тихо переговариваются между собой, и больше никто не тычет в мою сторону пальцем. И я этому безмерно рада. А больше всего я рада тому, что смогу увидеть Пауля.       Всей толпой нас тормозят за кулуаром сцены. Всего пара шагов вперёд и можно оказаться на виду у всего Олимпийского. Свет выключен. В зале полная темнота. Под ногами, словно чёрные змеи, растянулись провода. Я задираю голову вверх – под бесконечно высоким потолком, уходящим в чёрную бездну, тусклым металлом поблескивают софитные рампы. И из глубины этой бездны там и тут свисают непонятные провода и громоздкие конструкции динамиков.       Некоторые девушки изъявляют желание отправиться на противоположную сторону – туда, где выступает Рихард, и наша толпа редеет на несколько человек. Я, Алина и ещё несколько девушек остаёмся стоять на стороне Пауля.       С моего места видно практически весь зал. Насколько хватает взгляда – огромное, тёмное море людей, свистящее и бурлящее так, что по телу моментально проходят волны колючих мурашек. Из зала нас не видно, но зато перед нами раскрылся чёрным цветком весь Олимпийский – стадион словно на ладони. А самое невероятное, что словно на ладони сейчас – сцена. Барабанная установка Шнайдера пока пуста и сияет, отражая в тарелках тусклые софиты. На небольшом помосте она выглядит просто потрясающе: огромная и блестящая, окутанная проводами и микрофонами. Отсюда можно даже разглядеть синтезатор Флаке и бутылки с холодной пока ещё водой, что приготовлены для Тилля. Я могла бы разглядеть даже марку, конечно, будь у меня зрение получше.       – Да где же?.. – не успевает одна из девушек озвучить вопрос, как полную темноту озаряет яркая вспышка. Она вспыхивает где-то под куполом, а за ней другая, а затем ещё и ещё! Над зрительным залом проносятся всполохи, слепящие глаза. Комплекс наполнился скрежетом неведомого механизма, подобно тому, что бывает на заводах – с потолка с грохотом и искрами что-то опускается!       Никто долго не мог понять, что происходит, но приглядевшись, становится ясно, что это мост! Огромный, подсвеченный сгустками плотного пара, он выдаёт оглушительные звуки. Искрясь и взрываясь, он пыхтит, выплёвывая по бокам струи дыма и пара. Люди в фан-зоне дико закричали. Засветились голубые экраны телефонов и камер – людское море внизу превратилось в тёмно-синий космос с мерцающими вспышками звёзд.       – Смотрите, он опускается! Опускается! – закричали из зала.       Мост в полумраке зависает прямо над головами людей, которые подпрыгивают и тянут к нему руки. Раздаётся гудящая сирена, и столб света выхватывает из темноты силуэты музыкантов.       Боже мой, Ада, ты же тоже видишь это? Ты же видишь, да?!       Все шестеро чинно и твёрдо двигаются прямо по проходу, ступая в такт пульсирующему биту. Оливер держит горящий факел, торжественно освещая им путь, Кристоф несёт флаг с эмблемой группы, а у Флаке в руках – российский триколор.       Как же это странно. И здорово одновременно!       Только теперь я разглядела небольшую платформу, на которую поднялись музыканты. Один за другим они вступили на импровизированную переправу, которая поднялась ввысь, соединившись с мостом. Они начали размеренное движение к сцене, так точно попадая в ритм, что казалось, их шаги отдаются эхом во всем зале. Все шестеро по очереди взошли на мост, прошагав над ревущим морем фан-зоны.       Первым на сцену ступил Оливер. Капюшон частично скрывал его лицо, делая ещё более загадочным и похожим на мага из волшебных сказок. За ним проследовал Рихард. В длинном кожаном плаще он как всегда выглядел стильно и эффектно. Походкой робота преодолел свой путь и Пауль. Он встал настолько близко к нашему закоулку, что дыхание у меня и у девушек рядом перехватило от восторга. Мы вытаращились как завороженные, не рискуя даже моргать – того и гляди глаза вывалятся и покатятся по сцене!       Замыкал шествие Тилль в грязно-сером кителе, который накинул ещё в гримёрной. Только теперь через плечо у него был перекинут патронташ с целой обоймой микрофонов.       Выстроившись в ряд, музыканты замерли. Мост поднялся обратно к потолку, а Оливер медленно направился к нашему краю сцены. Мне даже показалось на секунду, что он идёт к нам. Он шёл и смотрел прямо на нас! Но не тут-то было. Басист остановился в двух шагах и поднёс факел к непонятной металлической конструкции, в которой теперь я разглядела большую круглую чашу. В котле вспыхнуло пламя, и сотрудник сцены попросил нас отойти от него подальше. Мы сделали пару шагов назад, но жар от огня моментально опалил нам лица.       В этот момент Тилль вскинул руку вверх и…       – Eins! Zwei! Drei! Vier! Fünf! Sechs! Sieben! Acht! Neun!       – Аus! – Закончил зал дружным выкриком. Концерт открывает «Sonne».       Следом ударяет в барабаны Шнайдер и тебя буквально сносит звуковой волной от гитар, на которых уже играют Пауль, Рихард и Оливер. Звук – громкий, объемный, целиком заполняет стадион. Жесткие риффы отбойным молотком врываются в сознание, заставляя людей на трибунах вскочить с сидячих мест. Вокал глубокий, проникновенный, знакомый, но одновременно такой нереальный, разливается по залу, и в животе сразу же завязывается сотня узелков. Голос обволакивает тебя с ног до головы, впивается в подкорку, проникает под скальп, поднимает волосы на макушке (и на всех местах, где ты даже не подозревал о наличии волос), пронзает со всех сторон и впивается в кожу тоненькими иголочками. Такими тоненькими, что китайские мастера иглоукалывания позавидовали бы.       Зрители вопят, скачут, и под ногами снова вздрагивает пол. Стены ходят ходуном, уши от такой неожиданной громкости тут же закладывает. Сцена, зал – всё тонет в разноцветно-ослепительном свете, расцветает лучами и лазерами. Потолок вспыхивает прожекторами, похожими на четыре огромных жёлтых луны. Под этими «лунами» Тилль отбивает свой знаменитый fist hammer.       Смотрю на это всё и не верю своим глазам: Настоящий Тилль. И Пауль… И я. Здесь. Сейчас. В этот самый момент! Оглядываюсь на рядом стоящих девушек – все подпрыгивают, хлопают в ладоши и тянут шеи. Алина что-то кричит и мотает волосами в такт песне. А всего в нескольких метрах от нашего закоулка находится Пауль. Не обращая на нас абсолютно никакого внимания, он делает своё дело – виртуозно перебирает струны Gibson les Paul, а на припеве подходит к микрофону и ловко поднимает его ногой, нажав на педаль. В такие секунды можно слышать его голос. Но вот он замолкает и отпускает педаль – тогда микрофон со свистом падает на пол, и ещё какое-то время пружинисто подпрыгивает.       Тилль иногда намеренно пропускал слова и тогда зал, как многотысячный хор подхватывал песню, что порождало новую волну мурашек по телу. Цунами мурашек по телу!       Sie ist der hellste Stern von allen       Hier kommt die Sonne       Барабаны Шнайдера звучали, выбивая из тебя всю душу. Каждый удар – как будто кто-то внутри настойчиво пробивал твою рёберную дугу. Флаке, одетый в сверкающий костюм, оттого похожий на сдутый диско-шар, вытанцовывал дёрганый тектоник.       От взрывов на каждый счёт становится душно. Некоторые девушки стали оттягивать вороты платьев и футболок, чтобы хоть как-то освежиться.       В краткие перерывы между песнями в зале гасили свет, и Пауль забегал к нам за кулисы. Хватал стакан с каким-нибудь питьём у ассистента, очаровательно подмигивал и убегал обратно на сцену. В эти секунды все мы становились мокрыми не только от пота…       На песне «Feuer frei!» Пауль снова забежал для того, чтобы ассистент надел на него огненную маску. Порядком уставший, он стоял так близко, что можно было разглядеть бисеринки пота у него на лице и груди. Он тяжело дышал, а капли переливались на свету всеми цветами радуги и казалось, что красивее этого нет ничего на свете…       В припеве полыхали такие фонтаны огня, что я чувствовала себя курочкой гриль. Остальные девушки, судя по всему, тоже. Воздух стал тяжёлым и горячим. Между лопаток потекла струйка пота. Кто-то стал кудахтать, что стало совсем уж жарко. Жар от огнемётов доходил до верхних балконов, но некоторым и этого было мало – кто-то из зрителей зажег фейерверк прямо в фанке. (Даже думать не хочу, куда его спрятали, чтобы пронести мимо охраны на входе) Я почувствовала как спина стала совершенно мокрой. О запахе духов теперь можно было даже не говорить. После того, как бутылки с питьевой водой, предназначенные Тиллю закипели, стоя на помосте позади него, можно было только надеяться, что в данный момент кровь в твоих жилах не кипит точно так же.       – Bang bang! – кричал Тилль.       – Feuer frei! – хором отвечал зал.       Стало настолько душно и влажно от пота, что голова пошла кругом. Горло начало драть. Засаднило мелким песком. Напомнила о себе простуда. Захотелось пить.       Ассистент, словно почуяв всеобщие страдания, принёс две бутылки запотевшего шампанского. Раздался хлопок. Пробка, выстрелив в унисон с барабанами, улетела куда-то вверх, и девушки с благодарным стоном разлили содержимое по бокалам. Кто-то сунул мне в руку узкий фужер. Прохладный напиток пузырился и приятно шипел в руке. Пить захотелось сильнее.       Я увидела, как одна из девушек подошла к Паулю и угостила его шампанским. Он благодарно кивнул, улыбнулся и одним махом выпил весь бокал, а затем стал готовиться к выходу. Сколько же было визга и писка, пока работник сцены застёгивал на нём ремень маски! Я не пищала только потому, что у меня язык отнялся и прилип к нёбу.       Пауль вернул фужер девушке и отправился на сцену, где второй ассистент поджёг кольцо на конце его маски. И на следующие три минуты Рихард, Пауль и Тилль превратились в настоящего трёхголового огнедышащего дракона, исторгая вверх и в стороны столпы белого пламени.       Есть стихии, которые можно покорить, будучи дайвером, альпинистом, парашютистом. Но огонь – только будучи пожарным. Или Rammstein.       Я достала из заднего кармана телефон и сделала несколько снимков. Держать бокал с шампанским и при этом фотографировать было не очень удобно, но снимки вышли довольно чёткими и красивыми: огненные взрывы и тёмная фигура Пауля на фоне адского пламени.       Сунув телефон обратно в карман, я почувствовала, как перед глазами поплыло. Рыже-красный фон стадиона исказился маревом, задёргался раскалённой рябью. Под конец песни терпеть уже не было сил. Во рту пересохло. С большим удовольствием я влила в себя тёплый напиток, который моментально нагрелся в руке за эти минуты, и почти что обжёг саднящее нёбо.       – Feuer frei!        BANG BANG!       Раздались овации. Горло защипало. Хороводы пятнышек закрутились перед глазами и голову сдавило у висков. Как будто она превратилась в алюминиевую кастрюлю, по которой нещадно лупили половником. Нет, не половником, конечно – барабанными палочками. Стало дурно.       Ещё через какое-то время мне решительно надоело пухнуть от жары в этой Мартеновской печи. Тем более, весь обзор с моего места предполагал вид на музыкантов только сбоку. Хотелось увидеть концерт с правильного ракурса, так чтобы дым от пиротехники не летел всё время в лицо. Вдобавок, не могу сказать, что стоять рядом с Алиной и кучкой девиц (что всего час назад тыкали в меня пальцами) было особо приятно. Поэтому незаметно для всех, я покинула своё место, и показав рабочему сцены браслет-пропуск, спустилась вниз по той же неприметной лестнице, по которой Алина провела меня ранее. Внизу меня встретил секьюрити и впустил обратно за ограждение. Вот так я вновь очутилась в людской консервной банке.       Не скажу, что мне стало легче или внизу было не так жарко, нет. От набитых вплотную друг к другу парней разило потом, о меня тёрлись чужие тела. Я всё время задевала чьи-то плечи, а девушка, что стояла сбоку и трясла головой, постоянно хлестала своими волосами мне по руке. Но в общей массе окружающие люди были нормальные. Никто не тыкал в меня пальцами и не сворачивал головы, в попытках выпучить на меня глаза, никто не требовал им прислуживать и фотографировать. Многие делились водой. Несмотря на все неудобства и расстояние до сцены, находиться здесь было даже приятнее, чем за кулисами, стоя рядом с Алиной и её свитой. Как говорится, вдохнулось свободнее.       Тем не менее Ады нигде не было видно. Да и что я могла разглядеть своим куриным зрением? Я могла только надеяться, что её так же запустили обратно в фанку, и что сейчас она находится рядом с Вороном, и они могут побыть вдвоём, насладиться концертом… Мне не хотелось им мешать. В общем и целом, я была даже рада тому, что нахожусь от них отдельно.       Когда зелёным огнём внезапно вспыхнул край сцены, я подумала, что меня оставил не только язык, но и зрение. Подсвеченная нефритово-зелёным, она создавала невероятно завораживающую атмосферу.       – Mutter! Mutter! – закинув голову к потолку, звал Тилль.       Божья искра. Ведь есть люди, о которых можно сказать именно так. Талант дан им Богом и они нашли себя в этом таланте. Rammstein – именно такая группа. Каждый из них, как маленькая шестерёнка: каждый на своём месте и выполняет определенную роль. Как механизм в часах заставляет время начать свой ход, так и звуки их музыки сливаются и переплетаются в настоящую симфонию.       Как только закончилась мистическая «Mutter» Олимпийский взорвался аплодисментами. На трибунах вскочили даже те, кто до сих пор сидел. Зал заорал, что есть сил: «Du! Du hast! Du hast mich!» Люди в зале скакали как сумасшедшие и вскидывали руки. Сидеть, когда играло ТАКОЕ было просто невозможно. И я тоже отдалась во власть песни, позволив себе немного попрыгать вместе с толпой.       Второе отделение началось с клавишных аккордов. Из платформы малой сцены ударили ввысь лучи прожектора, и на ней волшебным образом очутился Рихард.       – Bűck dich, – послышался металлический голос. С высоты вновь спускался мост, а гитарист выбивал ритм, сменив гитару на синтезатор.       Это была та самая песня, и то самое представление, что я смотрела, сидя дома. В груди защекотало, я готова была взлететь, как сигнальная ракета и взорваться от счастья словно фейерверк, распавшись на тысячи огоньков. По мосту, на четвереньках, лениво ползли скованные цепью Тилль, Оливер, Пауль и Флаке. Позади конвой подгоняла кнутом какая-то женщина. Сначала в темноте я не разглядела, кто это, но при внимательном рассмотрении женщиной оказался… Шнайдер!       Зал был в полном восторге – «Bűck dich» во всей своей красе!       Закончив петь, Тилль полощет рот тёплой водой, сплёвывает тут же, на сцену. Рихард, Пауль и Шнайдер утирают пот с лиц полотенцами. Шнайдер скидывает парик, в котором, несомненно, жарко и всё чешется. А потом…       «Ohne dich». Настолько прекрасная, настолько пробирающая до глубины души, что мороз по коже. Почти как у Лермонтова:       И звуки песни раздались;       И звуки те лились, лились,       Как слёзы, мерно друг за другом;       И эта песнь была нежна,       Как будто для земли она была       На небе сложена.       «Ohne dich kann ich nicht sein, ohne dich...» – звучал печальный голос, и у всех замирало сердце.       Мне кажется, в этой жизни, в этом времени, в этих днях и часах совершенно необходимо испытывать чувство влюбленности: острой, звонкой, яркой. К музыке ли, к тем, кто пишет книги или творит картины. Это придает вкус к жизни, это меняет ритм вдохов и выдохов. Это меняет всё.       Подсвеченная печальным синим цветом, песня передавала такое же печальное настроение всем слушателям. Зал сиял, как звездное небо, упавшее к ногам артистов. Всё перевернулось с ног на голову, подобно тому, как переворачивается мир, когда теряешь дорого человека. И вот ты стоишь, полностью очарованный этой неистовой красотой: оглушенный и немой, не в силах противиться этим чарам. И сердце твоё то ли стучит в ритм ударных, то ли уже совсем перестало биться.       – Ich will, – произнёс хриплый голос. И тут зал взревел, к чертям срывая остатки голоса. Такое знакомое вступление, что его не перепутать ни с чем!       Könnt ihr mich hören?       Wir hören dich! – отвечала фан-зона.       Könnt ihr mich sehen? – Wir sehen dich!       Könnt ihr mich fühlen? – Wir fühlen dich!       Мы слышим тебя, мы видим тебя, мы чувствуем тебя! Разве возможно такое не почувствовать?!       Олимпийский утонул в овациях, а рядом со мной началось то, чего я так боялась.       Расступившись и образовав круг, люди начали с разбегу прыгать друг на друга, сталкиваться плечами, падать, подниматься, а затем снова сшибать всё вокруг, устроив полнейший ад. Людей, которые не хотели попасть в эту мясорубку, руками оттеснили подальше. В ходе такой перетасовки меня на секунду сжало с такой силой что, казалось, все внутренности сейчас просто вывалятся через отверстия, о которых не принято говорить вслух. Но благодаря этому я очутилась практически в центре фан-зоны и сцену стало видно чуть лучше.       Затем была «Engel» и Линдеманн с пылающими крыльями за спиной. Толпа немного успокоилась и можно было вдохнуть хотя бы в пол-силы. Мне казалось, что стояла я прямо напротив Тилля. Из металлических крыльев вырывались алые потоки огня, освещение и лазерные лучи слепили так сильно, что слёзы невольно потекли по лицу.       А затем и скандальная «Pussy», под которую захотелось пуститься в пляс, но вокруг было слишком тесно. Зал накрыла пена из огромной пушки и все потонули под слоем белого покрывала.       – Мы любим вас, спасибо большое! – по-русски произнес Тилль, прижимая руку к сердцу и поклонился.       Лучшего финала невозможно было и представить. В едином порыве, преклонив колени у края сцены, музыканты попрощались со зрителями. Кристоф спустился со своего постамента и выбросил палочки в толпу первых рядов.       Овации раздавались ещё долго, но наконец, стихли. Все покинули сцену. Замолкла музыка. Дали общий свет. И когда зал уже начал медленно и нехотя пятиться к выходам, свет внезапно погас. В воздухе прогремел гром:       – MOSCO-О-О-ОW!       – ООООООО! – завопил стадион. И понеслось!       Moscow! Раз, два, три!       Moscow! Посмотри –       Пионеры там и тут       Песни Ленину поют!       Зрители рукоплескали. Два часа концерта пролетели, как пять минут. Никому не верилось, что всё закончилось. Группа поклонилась в последний раз, все шестеро помахали на прощание и скрылись за сценой. Включился свет. Теперь уже по-настоящему.       «Дамы и господа, концерт закончен. – Механический, лишённый всяких эмоций голос прокатился по арене. – Первыми покидает зал фан-зона. Затем танц-партер. Последними выходят трибуны. Ladies and gentlemen, the show is over. Please, leave the hall… Thank you for watching»       Вот и всё, но это было потрясающе! Это было больше, чем просто потрясающе! Эмоции переполняли. Меня всю трясло от увиденного и услышанного. Я была мокрая от пота и температуры, которая под ночь разошлась ещё сильнее. Болело горло, и голова, как будто плыла в тумане отдельно от тела, но я была счастлива как никогда. Надеюсь, Аде тоже было всё хорошо видно...       Люди покидали арену, выкрикивая «Спа-си-бо!» и «Рамм-штайн! Рамм-штайн!» Всё ещё горячие и возбуждённые они постепенно выходили из зала. Не разглядев в толпе друзей, я тщетно проторчала у ближайшего выхода несколько минут. Решив, что они могли выйти через другой выход, запускаю руку в карман джинсов, чтобы достать телефон и набрать их. И тут же замираю на месте. Меня окатывает такая ледяная волна страха и паники, что в момент забываю обо всём на свете. Руки холодеют и начинают трястись.       Телефон. Его нет.       Карман пуст.       Нет, только не это. Не может этого быть!..       Украли! Вытащили из кармана, пока я, разинув рот, смотрела на сцену!       Лихорадочно хлопаю себя по всем карманам, по ногам, по футболке, (как будто телефон мог левитировать у меня под одеждой), судорожно оглядываю пол. Вдруг он выпал и лежит где-то под ногами? А вдруг его растоптали?       И чем бесполезнее мои попытки его отыскать, тем сильнее стучит сердце. Я почти что плачу от досады, и это никак не помогает в поисках. Глаза застилает пелена обиды и горечи. Ведь на нём были фотографии Пауля. Единственные в своём роде. Неповторимые, которые сделала я сама, и которые мне не повторить никогда в жизни!       Оказавшись среди полупустой фан-зоны я начинаю рыскать, впиваясь в пол глазами. Продираясь сквозь направляющихся к выходам людей, я пытаюсь найти место, где стояла после того, как спустилась со сцены…       Сцена.       Конечно. Сцена! Я могла обронить его, неудачно сунув трубку в карман, после того как сделала фото! Господи, пожалуйста, пусть это будет так!       Новая надежда воодушевляет. Меня даже не волнует то, что я вновь могу встретить Алину и те прожигающие взгляды… Я просто обязана вернуться и поискать его за кулисами.       Кое-как объяснив всё охране, и продемонстрировав ей пропуск-браслет, я снова поднимаюсь на сцену.       POV Ада       Ооооо, сумасшествие! Вот это я понимаю - шоу! Живой натуральный секс! Вот это я понимаю – ОГОНЬ! Вот как надо работать, мать вашу за ногу! Отныне – либо CROW будет выдавать подобное качество на концертах, либо… Либо «либо» не существует! Мы станем такими же крутыми как Rammstein, мазафака! Придумаем новые классные костюмы… За музыку и мелодии теперь будем голосовать ещё жёстче. Тексты нужны подвусмысленней. Женька справится, я уверена. Хм… что вот только с пиротехникой делать? У нас нет на неё разрешения, да и денег чёрт наплакал… хотя и подражание – не самый лучший вариант для продвижения группы… Нам нужно придумать что-то своё... что-то, что отличало бы нас от остальных...       – Ада! – из мечтательных раздумий меня вырывает голос Женьки. Он подошёл ко мне сзади да так неожиданно, что я вздрогнула. Ненавижу, когда так делают!       – Ада, вот ты где. Куда вы все подевались?       – Потом расскажу. Ты-то как?       – Вспотел, как Сатана перед алтарём.       Хлопаю Женьку по плечу. Футболка липнет к телу, будто под ней он намазан чем-то сладким.       – Ладно, давай найдём Дианку. Думаю, ей есть что рассказать! Упадёшь!       «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети. Пожалуйста, позвоните позже».       Пять раз набрав номер, слышу всё тот же гнусавый голос автоответчика. Недоступна.       – Может у неё телефон сел? – растерянно ворошу мокрые от пота волосы на затылке.       – Может, – выдыхает Женька. – А может уже ждёт нас на улице.       – Может, – эхом отзываюсь я и окидываю взглядом пустой зал Олимпийского. Почему-то без людей он кажется ещё огромнее.       – Ладно, идём, метро скоро закроется… – не успевает Ворон договорить, как боковым зрением замечаем спешащего к нам секьюрити.       – Молодые люди, концерт окончен. Будьте добры на выход, – своей палкой-дубинкой мужчина недвусмысленно указывает в сторону ворот.       С охраной спорить не хочется, поэтому ещё раз оглядев арену, мы медленно плетёмся к выходу.       А может она осталась «там»? – В голове вдруг рождается очевидное предположение. И мне сразу же становиться очень неспокойно.