Полвека любви

      POV Пауль       Не помню, что пил и сколько. Вообще не помню, что произошло после того, как разбил зеркало у себя в номере. Парни сказали, что будили меня всем скопом. Даже послали помощника в магазин за Алко-Зельцером, но вернулся он почему-то с банкой солёных русских огурцов…. и сказал пить этот рассол.       Обед проходил в номере Тилля, а именно в отдельной комнате, отведённой под просторную столовую. После вчерашнего концерта как никогда хотелось побыть и поесть в тишине. Но тишина в этот вечер была особенно тяжёлой, она будто физически давила. Все сидели и жевали в полнейшем тягостном молчании, как будто кто-то помер. Довольным казался только Флаке. Но у нас это всегда так: когда Флаке доволен, значит, по какому-то волшебному совпадению не довольны все остальные и наоборот. Даже не глядя, порой, я могу определить в каком настроении группа, если сначала вижу Флаке. По крайней мере, сейчас я хотя бы понимал причину отвратности своего настроения. Голова от выпитого утром размякла, как перезрелый фрукт и пульсировала болью от малейшего движения. Еда в рот не лезла. Только Оливер жевал спокойно, пребывая в прострации, в Нирване, в астрале, или где он там научился витать во время своих долбаных його-практик. Он методично нарезал жареный стейк и закидывал сочные кусочки в рот, как впрочем, и остальные. Настроения на еду, кажется, не было только у меня. Спаржа не вызывала аппетита, а картофель и мясо давно остыли. До этого мне пришлось проглотить двойную дозу обезболивающего, и проторчать в холодном душе по меньшей мере полчаса, чтобы хоть как-то очухаться. И вот, уже минут двадцать как я сижу и разглядываю в стакане с мутно-зелёной жижей, плавающую веточку укропа и просто царапаю вилкой дно тарелки, отодвинув еду на край.       Конечно же я знал, что алкоголь – это не выход. Как знал я и то, что алкоголь – известный депрессант. Он лишь на короткий срок повышает уровень дофамина, после чего неумолимо снижает его, прихватив с собой и серотонин. Именно поэтому крепкие мужики могут рыдать, как дети, когда выпьют. Или совершать необдуманные поступки. Знал, но всё равно поддался желанию заглушить боль, чтобы потом испытать её в десятикратном размере.       Я перевёл взгляд от своей тарелки и посмотрел на центр стола, где расположились остальные блюда. На деревянном подносе я увидел целиком зажаренного поросёнка весьма умиротворённого вида, украшенного лимонными дольками и оливками. Кажется, только пару часов назад он весело бегал по лужайке, а сейчас просто заснул. Маленькие ушки, закрытые глазки, смешной пятачок, мелкие зубки сжимают во рту красное яблоко...       Я поморщился. Кто вообще заказывал обед?       Я хотел было состроить румяной поросе рожу и как-то разбавить атмосферу, но, глядя на кирпичные мины остальных, решил этого не делать. Вместо этого вновь перевёл взгляд.       Напротив сидел Шнай. Он уткнулся в макбук, устроив его перед собой прямо на столе, а его торчащая из-за серебристой крышки физиономия выглядела не веселее и не свежее, чем моя. Под глазами залегли мешки, как будто он не спал полночи.       А вот в глаза Рихарду и Тиллю смотреть было себе дороже.       Поначалу Тилль молчал. Молчал-молчал, да все-таки начал первый, хотя я знал, что он терпеть не мог роль лидера в повседневной жизни и не выносил, когда ему приходилось им быть.       – Пауль, прекрати, – тихо попросил он, указывая обратной стороной своей вилки на мою. На автомате я всё ещё продолжал царапать ею дно тарелки, не замечая этого. – Пожалуйста, – добавил он чуть тише, но и чуть весомее.       Я выдохнул и убрал вилку с тарелки, а затем небрежно отбросил её перед собой, но не думал, что поверхность стола окажется настолько скользкой и, проехавшись по полированной древесине, она звякнула о корпус макбука. На лице Шнайдера не дрогнул ни мускул. Не отрываясь от монитора, он протянул руку, поднял вилку, и не глядя, вернул её мне.       – Отель просит возместить убытки за разбитые вчера в твоём номере кресла, кофейный стол и зеркало, – тихо проговорил Тилль и я поймал его тяжёлый взгляд. Точь-в-точь декан, смотрящий на студента, который прогулял полсеместра, а теперь завалил сессию. Ему бы ещё очки-половинки, приспустив стёкла которых, он мог бы сверлить меня взглядом ещё выразительней.       – Кресло мягкое из тёмного дерева - одна штука, ремонту не подлежит - 4000 евро. Зеркало дизайнерское - одна штука, ремонту не подлежит - 1000 евро. Ваза фарфоровая, русский ампир, копия восемнадцатого века... Сделана на заказ, реставрации не подлежит - 5000 евро. За бар… тут полстраницы перечисления выпитого и расколоченного, в том числе бокалы, премиальная выпивка, стальное ведро для льда… «погнуто от сильного удара»… что-то ещё... Это прочтешь сам. – Тилль перекинул страницу обратно и шлёпнул на стол скреплённые степлером листы с таблицами. Внизу каждой такой таблички красовалась круглая синяя печать – акты о порче.       – Да, да, конечно. Если ты думал, что я оставлю это на тебя, то ты ошибся. – Что-что, но я никогда не позволял себе сваливать на других свои долги.       Тилль передал бумаги через Рихарда и Оливера, я пробежался взглядом по страницам. Несколько тысяч евро – не такая уж и большая сумма... – я бросил пачку скреплённых листов на стол перед собой.       – За грохот и шум мы извинились перед постояльцами, так что с этим всё улажено. – Он всё ещё выжидающе смотрит на меня с поднятыми бровями. Тилль смотрит на меня. Я, как идиот, смотрю на него. В голове по-прежнему звенят колокольни и я ни черта не понимаю, чего он ждёт.       – Не за что, Пауль, – говорит он, наконец, устав ждать от меня благодарности. – «Благодарю вас, герр Линдеманн», – гримасничает Тилль. – «Да что вы, всегда к вашим услугам, герр Ландерс, обращайтесь».       – Спасибо, – пристыженно хриплю я. – Правда, спасибо.       – Может, объяснишь всё-таки в чем дело или так и будем играть в молчанку? – смотрю и вижу в его глазах раздражение, граничащее с беспокойством. Вот только мне не хочется продолжать этот разговор, но и найти в себе силы, чтобы встать и уйти, как неблагодарная свинья, тоже не могу. Жареный поросёнок по центру стола служит мне немым укором.       – Ты словно с цепи сорвался, – обеспокоился Оливер. – Ты же знаешь, мы тебя таким крайне редко видим. Почти никогда не видим, – пожал он плечами.       – Мы думали, на нас потолок обвалится, – хохотнул Рихард, но попав под обстрел суровых взглядов с обеих сторон, – от Тилля – слева и от меня – справа, кашлянул, заткнулся и продолжил жевать свою белую французскую спаржу.       – В смысле, я хотел сказать… где наш привычный неунывающий Пауль, понимаешь?       Я медленно выпускаю из лёгких воздух. Кажется, я становлюсь заложником своего образа уже и вне сцены. Никогда-не унывающий-Пауль. Пауль-солнце. Нет, ребят, мне тоже иногда бывает хреново. И да, есть вещи, которые мне не хочется обсуждать. Ни с кем. Никогда.       – Ничего такого, о чем хотелось бы вам рассказать. Всё в порядке.       Все вдруг перестают жевать и молча переглядываются. Даже Шнайдер отрывает взлохмаченную голову от экрана макбука.       – Что? Это личное, – возмущаюсь я.       – Ну что ж… отлично, – Тилль цокает языком и ёрзает, явно начиная бесится. – Раз всё в порядке, тогда всё отлично, – разводит он руками. Убирает с колен салфетку, нервно кидает её прямо в тарелку, и встаёт с места, шумно отодвинув стул. Ножки неприятно царапают начищенный пол, чем вызывают прострел в голове. Я морщусь.       – Значит твоя рука в порядке и сегодняшний концерт по плану, – гневно выплёвывает Тилль, прежде чем его широкая спина скрывается за дверью.       – Всё нормально. Это не касается ни вас, ни группы и не грозит её распаду. И концерт я отыграю, и не в таком состоянии играл, вы все прекрасно знаете.       Все продолжают молча жевать свою еду, стараясь сохранить безучастный вид, притворяясь, что ничего не произошло и следуют моей просьбе не вмешиваться, но теперь это искусственное молчание давит пуще прежних расспросов.       «Прекрасно…»       Подперев здоровой рукой подбородок, больной рукой я лениво взбалтываю рассол в стакане. Кисть отзывается ноющей болью, но меня это не сильно волнует.       – Значит из-за женщины, – вдруг в полной тишине подаёт голос Флаке, вынырнув из своей тарелки. – Жена?       Чувствую, как ярость вспыхивает во мне с новой силой.       Не твоё дело, – хотелось огрызнуться, но голова раскалывалась так сильно, что даже думать, и подбирать слова для гневного выкрика было больно, поэтому я просто стиснул зубы и промолчал, что далось мне с неимоверным трудом.       – Значит угадал. – Кристиан принял моё молчание за положительный ответ и принялся хрустеть поджаристой спаржей, словно хомяк, буквально стачивая её зубами. Бзззззжжэээуу. – В моей голове это звучало как бензопила.       Провожу ладонью по лицу. Пытаюсь привести себя в чувство. Череп будто стянут жгутами. Без таблетки аспирина, видимо, не обойтись.       Наблюдаю, как Рихард и Оливер поднимаются из-за стола вслед за Тиллем. Снова мерзкий скрип ножек о паркет. Снова резкая боль раскраивает череп. В образовавшейся тишине теперь ещё более отчётливо слышно, как Флаке нарезает ножом мясо и хрустит спаржей, а Шнай время от времени щёлкает мышкой, совсем позабыв про еду. Его тарелка так же почти не тронута.       Щёлк-щёлк, клац-клац.       Да что он там нашёл?       Вижу, как бегает по строчкам его взгляд. Но вдруг на секунду застывает. Неловкое движение локтем, и его стакан с водой летит на пол и оглушительно разбивается на миллион осколков. Голова тут же отзывается оглушительным звоном в ушах.       Не выдержав, быстро встаю и огибаю край стола. Подхожу к Шнайдеру со спины и заглядываю через плечо, так чтобы видеть экран. Сначала он пытается закрыть крышку и делает вид, будто его занимает расколоченный стакан, но поздно. Я вижу на экране два открытых окошка.       В первом – статья на русском языке с фотографиями. На них изображены мы, раздающие у входа в отель автографы. На одной фотографии в кадр попали мы с Шнаем и Рихардом. На второй – Тилль, Олли и где-то вдалеке мелькает макушка Флаке. Нас обступила толпа. Все тянут к нам руки, бумажки, диски, телефоны... Во втором окошке – онлайн переводчик и скопированный в него текст статьи.       – Оставь, – я останавливаю руку, которой Шнай всё ещё пытается закрыть крышку и читаю:       «ЗВЕЗДА» ПРОШИБЛА ЛОБ ФАНАТКИ! Как Rammstein всего за пару дней в Москве успели набить себе шишки (ФОТО)       Два дня назад участники индастриал-метал-группы Rammstein раздали автографы особо преданным фанатам, сторожащих своих кумиров у входа в отель, в котором группа остановилась на следующие несколько дней. В рамках тура MIG немецкий секстет во главе с солистом Тиллем Линдеманом посетит столицу и даст два полноценных шоу, одно из которых уже состоялось в спорткомплексе «Олимпийский» <…> После заселения, всем составом рокеры вышли к фанатам. Во время раздачи автографов одна из девушек случайно выронила из рук маркер, который протянула для подписи ударнику группы – Кристофу Шнайдеру – и когда тот нагнулся, чтобы его поднять, случился казус – ударник и девушка буквально «поцеловались» лбами! <…> Наш специальный фоторепортаж с места событий.       Перевод с русского, конечно, был корявым, местами с ошибками, но смысл я уловил. Далее шли смешные фотки Шнайдера и той черноволосой девушки – Бамс! Вокруг с раскрытыми ртами стоят остальные девицы. На лица некоторых смотреть без смеха невозможно. Классный кадр! Я не смог сдержаться и захохотал.       – Да ладно тебе, Шнай, – по-дружески хлопаю его по плечу, – глупости это всё, не переживай ты так. – А сам смеюсь. Не могу понять почему, но и остановиться тоже не могу.       – Что там у вас? – Флаке наклоняется на стуле к экрану. Читает заголовок, мельком смотрит фото, и быстро потеряв интерес, возвращается к еде.       «Вот это поворот! Случайный «поцелуй» лоб в лоб обернулся… Настоящим поцелуем! Судя по лицам, фанаты были к такому не готовы»       Смотрю на Шнайдера – тот молчит, не отрывая взгляда от монитора, и потирает губы. Затем щелкает на крестик в углу экрана и браузер закрывается.       Не могу понять, что за эмоции написаны у него на лице. Я был слишком язвителен или что? Ой, да ладно… В конце концов, мой интерес теперь полностью удовлетворён. Ободряюще хлопаю его по спине ещё раз. Угрюмый Шнай, как видно, тоже перепил вчера и мается от головной боли.       Бросаю взгляд на Флаке. Тот, конечно же свежее всех, всё ещё сидит за едой и увлеченно крутит в руках какую-то сияющую вещицу. Приглядевшись, понимаю, что это телефон, как две капли воды похожий на его сценический костюм – такой же блестящий и девчачий.       Флаке ловит мой недоумевающий взгляд и спешит оправдаться.       – Не мой он, нашёл. Наступил на него за кулисами. Чуть не навернулся. Наверное обронил кто-то из тех девчонок.       – Дай-ка сюда, – забираю у Флаке вещицу и пытаюсь оценить ущерб. Защитное стекло лопнуло, экран почти надвое разделила длинная трещина. Одно из двух – либо совсем сломан, либо разряжен. На задней панели нахожу имя: «Diana»       Вот так-так, кажется это то, что я искал...       – Почему сразу не вернул? – интересуюсь, разглядывая голографический чехол.       – Думал отдать, но поди разбери чей. Они ж как мухи, крутятся вокруг – то им фото, то автограф... Не продохнуть. Сунул в карман, да забыл.       – Тут имя написано, гений, – трясу чехлом перед глазами.       – Не заметил. Говорю ж, мухи.       Убираю телефон в задний карман брюк, чтобы потом отнести на ресепшн и попросить зарядку.       Флаке разводит руками.       – Да пожалуйста, он всё равно не включается.       Выхожу из номера, прикрыв за собой дверь. И как только остаюсь наедине со своими мыслями, вновь ощущаю, как в глубине души, начинают скрестись на редкость мерзкие кошки.

---

Кросс-культурное исследование оценки субъективной значимости различных видов неверности в Голландии, Германии и США дало следующие результаты: мужчины находят сексуальную неверность более очевидным поводом для ревности, нежели женщины, считающие более значительным поводом именно эмоциональную неверность. («Эволюционная психология». Джек Палмер)