Полвека любви

      Плечи опустились к земле, будто на них навесили мешки с песком, спина согнулась коромыслом, в животе всё ныло, крутило и вертело – я чувствовала себя прорубью, которую сверлят коловоротом, и мои кишки медленно и методично наматываются на это пыточное сверло. В общем, у меня началась медвежья болезнь.       Я, конечно, львица и тигрица и весь зоопарк разом, но что-то мне всё равно стрёмно. Я представляла, как подхожу к отелю и тут же убегаю в поисках будки уличного туалета. Что-то во мне протестовало, и внутренний голос упорно пытался уверить в том, что неплохо бы повернуть назад и пойти домой, в кроватку. Вся моя зыбкая решительность сменялась паникой, когда я думала о предстоящей встрече.       Каждый человек вообще хочет нравиться, это априори так. Если бы ни это глупое желание, я бы ничего сейчас не чувствовала. Нужно много уверенности в себе, чтобы не нуждаться в признании от окружающих, но чтобы не нуждаться в признании от тех, кто нравится тебе, нужна ещё и недюжинная смелость, – рассуждала я, шагая по заледенелой тропе и шморгая носом. Всё-таки простуда никуда не делась и чувствовала я себя мягко говоря не очень. Вот такая «красивая», с бахромой изумрудных соплей, абсолютно неподготовленная, с колотящимся от волнения сердцем, я топаю на своё «свидание – не свидание».       Ох, не так я себе всё представляла…       По пути решаю быстро заглянуть в аптеку – за бумажными платочками и леденцами от кашля. Будет ужасно неловко, если я закашляюсь посреди разговора и того хуже, если заражу простудой Пауля!       В маленькой аптечной лавке рябит в глазах от яркого света люминесцентных ламп и разнообразия пёстрых препаратов на прилавках. Я внимательно оглядываю стеклянные витрины в поисках нужного средства, когда замечаю то, что просто идеально подошло бы как русский мини-подарок для Пауля.       – Леденцы от кашля. И ещё вот это, пожалуйста, – сообщаю, появившемуся в окне фармацевту.       Расплатившись за покупку, я возвращаюсь на нужную дорогу и вновь ковылю к отелю в смешанных чувствах – теперь мне и страшно и радостно-волнительно одновременно: интересно, куда мы пойдём? И будем ли мы одни?       Вечерний воздух настолько морозен, что я только и думаю о том, чтобы вернуться в свою уютную тёплую комнатку. Небо вновь начинает ронять снег, когда я неслышно переступаю ногами по расчищенной брусчатке и останавливаюсь в двух шагах от отеля. Минуту стою, чтобы собраться с духом и прохожу под портиком. За стеклянной дверью горит яркий свет, по холлу ходят работники, а по спине у меня ползёт знакомый холодок.       Запоздало вспоминаю про свою дурацкую шапку, но решаю остаться в ней, с тоской взглянув на своё отражение в зеркальных панелях отеля.       Что теперь? Вот-вот появится Пауль и мне уже будет не сбежать. А я бы с радостью сбежала. Живот сводит от волнения и съеденный накануне банан даёт о себе знать масляным привкусом во рту. От волнения у меня всегда так – еда норовит выпрыгнуть из желудка. Я кривлюсь, сглатываю и делаю глубокий вдох. Поправляю шапку и стараюсь не паниковать.       «Всё будет хорошо, не дрейфь. Не покусает же он тебя».       Нутро подсказывает, что сегодня точно что-то произойдёт. Плохое или же хорошее – неизвестно, но трепетное волнение расползается тёплым потоком где-то чуть ниже области живота.       Не проходит и двух минут, как за прозрачной дверью я замечаю тёмный мужской силуэт. Пауль появляется в проходе и, заметив меня, вскидывает брови, видно не ожидая, что я припрусь так рано. Покинув автоматическую дверь, он тут же ускоряется и направляется ко мне. Непроизвольно расправляю спину и вытягиваюсь по струнке - не понадобилось даже подругиных напоминаний. Одновременно стыжу себя за то, что вспоминаю про осанку только в присутствии обаятельных мужчин. А Пауль просто чертовски обаятелен – во всём чёрном он выглядит просто неприлично потрясающе! Всё же человек, не ведающий о своем дьявольском обаянии в некоторых ситуациях в разы опаснее знающего. Это как человек, знающий о гранате у себя в кармане против незнающего. Людей, подошедших слишком близко, несомненно, разорвёт на кусочки!       – Прости, долго ждёшь? – спрашивает Пауль, поравнявшись со мной.       – Вовсе нет. Добрый вечер, герр Ландерс, – со всей официозностью в голосе, на которую только могла быть способна, произношу я, изображая деловую леди, что пришла исключительно по делу - брать интервью. Если бы у меня был галстук, я бы нацепила его поверх пуховика, лишь бы только выглядеть хоть немного официальней. Господи Есусий и пресвятой Фредди Меркьюри, помогите мне пережить этот вечер!       Пауль вскидывает голову.       – Я же просил. Зови меня по имени, и разумеется на «ты».       – Постараюсь, – киваю я и заливаюсь густо-красным, разглядывая его лицо, словно не веря в происходящее. Я точно не сплю?       – Если не возражаешь, я тоже буду звать тебя по имени. Хорошо?       – Хорошо.       Я отвожу от него взгляд. Смотреть на него – какой-то особый извращённый способ пытки, ты сразу же начинаешь тонуть в этих ясных глазах, затем выныриваешь, и не проходит и секунды, как вновь замечаешь, что тонешь. Ох уж эти его глаза-хамелеоны. Стесняюсь смотреть, поэтому обозначив себе мысленную точку, смотрю на шарф, повязанный вокруг его шеи.       Замечаю, как Пауль запускает руку в карман пальто. Выуживает оттуда пачку сигарет и прикуривает.       – Вы курите? – я так удивлена, что вопрос сам срывается с языка.       – Только когда нервничаю.       – А вы нервничаете?       – Немного, – сознаётся Пауль. Его лицо на миг приобретает болезненное выражение. Он замолкает, задумавшись о чём-то своём.       – Вы из-за того официанта так расстроены? – спрашиваю я и кажется совсем теряю берега, но видимо вопрос попадает в цель. В свете уличных фонарей его лицо вмиг мрачнеет. Он молчит и, похоже, чем-то расстроен. Буквально за мгновение воздух тяжелеет, а мне становится чуточку не по себе. – Это он вас так?.. – почти шепчу и кивком указываю на перебинтованную кисть руки. Между нами повисает тишина, и я прикусываю язык.       Некоторое время Пауль молчит, а затем внезапно расцветает в улыбке.       – Нет, официант здесь ни при чём. Ты права, нужно от этого избавиться. – Он делает последнюю затяжку, отнимает сигарету от лица, тушит и выкидывает в черную бездну урны. – Извини за дым, – его серьёзный голос вновь становится бархатным и мягким.       Что же у него на душе? Но я так стесняюсь спрашивать у него что-то личное!       – Нет, можете курить, если хотите. – Смекнув, что лезу не в своё дело, я замолкаю и опускаю голову. Как же неловко вышло. А затем на краткий миг столбенею: я не знала, что он курит. До меня начинает медленно доходить осознание: мне только кажется, что я его знаю, но на деле я вообще ничего не знаю о нём. Ада сейчас непременно припомнила бы термин «парасоциальные связи». Радио, телевидение и интернет создают иллюзию личных отношений с кумирами, формируя психологическую привязанность к их выдуманному образу. После долгого «общения» со звездой ты начинаешь испытывать дружеские или романтические чувства, формируя у себя в голове «отношения». И в этот самый момент ты полностью уверен, что знаешь о своём кумире всё, испытывая на себе так называемую «иллюзию знакомства», а в тяжелых случаях даже теряя границу между реальностью и фантазией.       Сигарета послужила мне ушатом ледяной воды и напоминанием о капкане, в который я давно уже угодила. Отделаться от того образа, что я уже успела выстроить в своей голове за долгие годы почти невозможно. Но сегодня, кажется, я могу воспользоваться моментом и узнать о нём чуточку больше.       – А куда мы пойдём? – спрашиваю я, чтобы нарушить неловкое молчание.       Пауль возвращается из своих размышлений и, оглядев меня, спрашивает:       – Есть пожелания? – Его слова звучат весело и беззаботно, словно не он только что был мрачнее тучи.       Честно, не ожидала, что выбор места представится мне, потому теряюсь и некоторое время стою, раскрыв рот, точно сушёная вобла. Да и какие могут быть пожелания, когда я гуляю с самим Паулем Ландерсом?       – Не знаю, – растерянно выдаю я, не придумав ничего подходящего. – Мне всё равно.       – Ничего, если мы просто пройдёмся? – предлагает Пауль. – Хочется немного размяться.       Прогулка по центру города - что может быть лучше в двадцатиградусный мороз? Представляю насколько скучно сидеть в отеле целыми днями, раз он решился на такое. Впрочем, так даже лучше. Не думаю, что выдержала бы гнёт молчаливой трапезы и разговор лицом-к-лицу в каком-нибудь кафе. Так что прогулка - то что нужно, ведь всю дорогу я смогу пялиться по сторонам или себе под ноги.       – Да, конечно, без проблем. Если у нас достаточно на это времени.       – Вполне, – коротко отвечает он.       Судя по всему Пауль и правда никуда не торопился. Идёт он неспешно, и даже охрану не взял, а ведь не узнать его сложно – облаченный в длинное чёрное пальто, шарф и высокие сапоги с крупными металлическими пряжками, он заметно выделяется на фоне российской толпы. Да буквально все предметы его гардероба равноценны огромному мигающему указателю «Пауль Ландерс». Даже черная шапка, скрывающая сейчас его фирменную стрижку, в случае чего не спасёт. Весь его вид, стать и даже осанка – практически ходячая мишень для фанатов.       Покинув территорию отеля, мы выходим на Тверскую улицу, усыпанную жемчужно-блестящими дорожками. На дворе студеный вечер, но снега за прошедшие два дня выпало гораздо больше, чем можно было подумать. На газонах, под светом фонарных столбов, сопками лежат сугробы. В воздухе чувствуется пронизывающий холод, хоть ветер сейчас и не особо сильный. Мы не спеша бредём по тротуару, направляясь вверх по улице.       Дабы избежать недопонимания мы договариваемся использовать простые фразы и слова. Я достаю многострадальный телефон и запускаю на нём диктофон и приложение голосового переводчика. На счастье, всё работает и экран всё ещё реагирует на нажатия, не смотря на длинную трещину.       Пауль неторопливо шагает по брусчатке, и краем глаза я вижу, что он внимательно меня изучает.       – Могу я узнать для какого издания интервью? – спрашивает он, и от неожиданности вопроса я резко поворачиваю голову и выпучиваю на него глаза.       – И..издания? – крякаю я, чуть ли не завыв в голос. Я совершенно забыла про самое главное! Придумать легенду про то ЗАЧЕМ я беру это интервью! Сердце у меня тут же проваливается в пятки, а горячие ладошки вновь становятся влажными и липкими.       – Это для какого-то журнала? Или газеты? – уточняет он.       – Э-э-э… это… в общем… – я запинаюсь, стараясь придумать на ходу хоть что-то приличное, но на ум ничего не приходит. – Это интервью для канала. Мои друзья ведут музыкальный блог на YouTube.       – Блог? – переспрашивает Пауль и я спешу разъяснить.       – Нам показалось, что интервью с известным музыкантом - это отличная идея порадовать наших подписчиков. Я не репортёр и не официальные СМИ, – честно сознаюсь я, надеясь, что он не услышал, как я сейчас напрудила в штаны. – Так что, если вы не против…       Пауль кивает. Он не против.       Сложив губы трубочкой, я облегчённо и бесшумно выдыхаю, радуясь тому, что не пришлось врать.       – Что ж, давайте начнём. – Я прочищаю горло, стараясь придать голосу деловитый тон, и тяну время, пока усердно роюсь в памяти, пытаясь найти там вопросы, которыми непременно задавалась миллионы раз. Но тщетно, мой мозг словно разом опустошили. Все умные мысли вылетели.       – Давайте начнём с простых вопросов. (Сказала так, будто у меня припасены сложные)       – Как тебе удобно.       Его лицо, его походка и тембр голоса – всё в нём так завораживает, что мой мыслительный процесс тормозится. Я чувствую себя старым компьютером, как минимум Пентиум-первым, а как максимум древним модемом, который ещё так мерзко пищит при соединении.       – Итак, первый вопрос… – всё ещё тяну я. Мой «Виндовс» явно не торопится прогружаться.       Ну давай же, придумай что-нибудь! Быстро!       Слова застревают в охрипшем от волнения горле, мысли пляшут и никак не желают формулироваться в предложения, так что в итоге я задаю самый избитый и банальный вопрос, какой только можно было себе вообразить.       – Какой ваш любимый цвет?       Пуфф, да я просто оригинал, каких поискать!… Мой «Пентиум» явно нуждается в сервисном центре – мозг совершенно не кликает!       – Даже не знаю, – усмехается Пауль. – Желтый? Зелёный? Разные люблю. Мне нравятся яркие рубашки, где много разных цветов. Поднимают настроение. Особенно в хмурую берлинскую погоду.       Я робко окидываю взглядом собеседника и его почти полностью чёрный наряд. Вот это, прямо сказать, неожиданность.       – Кажется, вам и чёрный нравится.       – Вроде того, – просто отвечает Пауль, сунув руки в карманы пальто, и смотрит на меня сверху вниз. Несмотря на невысокий рост, он всё равно выше меня почти на полторы головы.       – Хорошо… – с умным видом я утыкаюсь в телефон, делая вид, что вчитываюсь в заранее составленный список вопросов, но на деле просто тяну время, чтобы придумать хоть что-то.       – Вопрос номер два... – Нервозность всё ещё потряхивает мои коленки, и соображаю я туго. – Вопрос номер двааыы… Любимое блюдо? – Как назло ничего умнее в голову не лезет. Как же я себя бешу.       Пауль надувает щёки и пучит глаза, в попытке нащупать в памяти ответ, а спустя секунду выдаёт:       – Молодой картофель в мундире. Такой, который можно есть прямо с кожурой. Ещё эберсвальдские колбаски и боргерские сухарики. Ты такого, наверное, не знаешь, это всё закуски из Восточного Берлина.       – Я думала, вы предпочитаете более изысканные блюда. Крабов например, или икру, – вспоминаю я завтрак в отеле. – Мидии, омары, морепродукты?       Пауль на мои предположения смеётся.       – Нет, я не гурман, а крабов вообще не люблю. Однако у меня есть свои странности.       – Странности? Такие как спать на полу, например? – вдруг вырывается у меня, вытянув из него очередную безмолвную улыбку. И пока он не стукнул меня чем-нибудь по голове и не залепил рот скотчем, продолжаю: – Вам действительно было удобно спать на ковре?       – Нет, это вынужденная мера.       «Вынужденная?.. Пииииуууииииуу бжууумм – мой Пентиум первый завис. Неужели всё-таки из-за меня?»       – Не расскажете?       Пауль качает головой.       – Как-нибудь в другой раз.       Я разочарованно опускаю голову. В этот момент горло перехватывает царапающий, сухой кашель. Сунув свободную руку в карман, нашариваю там пачку лечебных леденцов. Распечатываю блистер и закидываю в себя освежающий сладкий кругляш. Через какое-то время становится легче, и я могу продолжать.       – Ты в порядке? – хмурится Пауль, с беспокойством разглядывая меня.       – Да, скоро пройдёт.       – Можно мне тоже?       Я киваю. Аккуратно высвобождаю из шуршащей фольги ещё один леденец со вкусом апельсина и мяты, и тот падет в раскрытую ладонь Пауля. Он закидывает конфету в рот, и мы продолжаем наш путь.       К тому времени небо над головой всё такое же серое. Снег крупными белыми хлопьями падает на голые деревья, образуя на ветках искристые гирлянды. Улицу заволокло светлой дымкой, и так тихо, умиротворенно. Людей почти нет. А те немногие, что встречаются на пути, не обращают на нас никакого внимания, ведь мокрый снег летит им прямо в лицо.       Мы замолчали. Только ветер поднялся и теперь крутил на асфальте снежные мини-смерчи. Он подхватывал серебристые снежинки и поднимал их в воздух, словно играясь, раскрашивая вечернее небо в сверкающее полотно.       Время задать следующий вопрос, но пык-пык-пык – это в моей голове перекати-поле пробежало. Я прекрасно помню, о чём спрашивать не следует. В голове прочнее некуда засел адин «Виноград». А вот о чём спросить можно, снова не представляю.       «Поговорите о музыке» – звучат в голове слова подруги, и я решаю, что, видимо, ничего мне больше не остаётся.       – Расскажите, почему вы стали играть в группе? Что для вас значит музыка, которую вы создаёте? – спрашиваю я и надеюсь, что Пауль не умрёт сейчас от скуки прямо на ходу.       – Музыкантами становятся, потому что не хотят много работать. Но хотят зарабатывать много денег, ничего при этом не делая. Ну, или почти, – отвечает Пауль, улыбнувшись. От волнения, я почти было открыла рот, чтобы задать следующий «музыкальный» вопрос, но Пауль продолжил:       – На самом деле, если уж быть до конца честным, то к тому времени как мы основали Раммштайн, я уже успел поиграть в нескольких группах, осознать как женщины любят парней с гитарами и мне просто нравилось делать то, что я делал. Музыка стала для меня первой настоящей любовью. Она стала смыслом, который наполняет каждый мой прожитый день. Я просыпаюсь с музыкой, засыпаю с ней, с музыкой я на сцене, она всегда у меня в голове. Можно сказать, что музыка заменяет мне воздух, я ей дышу. Для меня словосочетание «человек и песня» звучит как «человек и воздух». Если воздуха не хватает, ты задыхаешься.       Я роняю челюсть. Кажется, Пауль настроен сегодня на откровения.       – Она всегда влияла на меня гораздо больше, чем всё остальное. Музыка – это мотивация, лекарство, заряд. Своим настроением она заряжает, вытаскивает со дна, трансформирует, успокаивает, даёт выход эмоциям. Не знаю, чем бы я занимался, если бы не музыка. Возможно, я бы так никогда и не нашёл себя.       – Если есть на свете Персональный Ад, то это место, где нет музыки, и царит полная, всепоглощающая тишина, – пылко выдаю я, подхватив его настроение и тут же замолкаю. Прозвучало как-то показушно. Стыдливо опускаю глаза - не хочу показаться пафосной.       – Верно, – отзывается Пауль. – Музыка - это порой то, что нам нужно больше всего на свете. Она может не только вылечить душу, но и помочь найти ответ на вопрос, в котором ты очень нуждаешься.       Я ошарашена и мой рот сам собой приоткрывается. Я разворачиваюсь к Паулю всем своим корпусом и выдаю на одном дыхании:       – Иногда думаешь, какое счастье, что музыка всегда рядом – повсюду, и как будто в тебе самом. Кажется иногда: всё, тупик, нет желания и смысла ничего делать. Включаешь музыку - и вот ты постепенно превращаешься в другого человека. Тебя наполняют силы, и начинает казаться, что должно случиться что-то очень хорошее. Жизнь вновь приобретает смысл. Ты не знаешь какой, но определённо знаешь, что он есть...       – ...А когда случаются неприятности, это единственное место, куда ты можешь убежать, – заканчивает за меня Пауль, и мы улыбаемся друг другу, осознавая, что испытываем схожие чувства. Забывшись, я смотрю ему прямо в глаза, а затем смущённо отвожу взгляд. Страшная всё-таки вещь – обаяние. Оно обладает чудовищной притягательной силой, и ты тянешься к тем, от кого оно исходит, порой даже не замечая этого. Единственное, что позволяет немного отвлечься – это вид лампочек и электрических звёзд, украшающих фонари центральной улицы, которые я разглядываю. Бульвар сверкает и переливается огнями, такими обыденными для центра Москвы, но сейчас они кажутся мне такими… романтичными? Город будто специально для нас приоделся в ослепительно-сверкающее пончо: в синей темноте вечера горят тысячи огоньков новогодних инсталляций, а уличные деревья и фонарные столбы ещё с новогодних праздников обмотаны яркими гирляндами.       – Что же насчёт вопроса про значимость нашей собственной музыки, которую мы создаём… – тем временем продолжает Пауль, – Нет лучшего утешения, чем видеть всю мощь своей молодости, воплощенную в том, что никогда не состарится. Ведь тогда даже после своей смерти я буду продолжать жить. В душах людей, в их памяти. Люди веками пытались найти способ жить вечно. Я уже давно нашёл свой путь к вечной жизни. – Пауль замолчал. Он смотрел на меня и его глаза лучились теплом. – Ничто так не хранит память, как музыка. Я хочу, чтобы наши песни зажигали людские сердца, – заключил он. Последние слова прозвучали очень нежно. Так бывает, когда человек говорит о том, что действительно любит.       – Ничто так не хранит память, как музыка и… запахи, – тихо проговорила я себе под нос, но Пауль услышал.       – Запахи? – хмыкнул он. – Точнее и не скажешь. Некоторые раньше этим пользовались.       – Некоторые?       – Штази, – пояснил он. – У Штази вообще было много средств, чтобы вытрясти из тебя душу.       Я непонимающе взглянула на него.       – В ГДР одной из «визитных карточек» Штази было… – на секунду он задумался. – У нас это называлось Geruchskonserven, то есть «консервированные запахи». Это были такие герметично закупоренные стеклянные сосуды с образцами запаха тел людей, которых подозревали в антигосударственной деятельности. Части одежды, личные вещи, подходила даже ткань обивки со стула, на котором человек сидел. Потом специально обученные собаки могли найти подозреваемого по одному лишь запаху. У Штази были целые «картотеки» из таких сосудов.       Удивительная всё-таки вещь – запах. Он может, как влюбить, так и послужить для тебя безмолвным, губительным предателем и посадить за решётку. Воистину, вершитель судьбы. Ведь запах по-сути – это маленькие частички тебя самого. И частички Пауля сейчас бурлят в моём носу… Ну ладно, бурли ли бы, если бы мой нос не был так забит.       – Не самая весёлая история из тех, что я знаю, согласен.       Я шморгаю носом, пытаясь втянуть воздух, и отрицательно мотаю головой.       – Нет, довольно познавательно. Люди действительно запоминают запахи быстрее всего и, как правило, на долгое время, что уж говорить про собак...       Ух, как ввернула! Лекции Ады не прошли даром! Довольная собой, я даже оживляюсь.       – Расскажите что-нибудь ещё? Про Штази? Жизнь в ГДР?       – Давай не будем сегодня о грустном, – смеётся Пауль, – поостальгировать по прошлому у нас большой любитель это Флаке. Я же предпочитаю жить настоящим.       – Хорошо, – соглашаюсь я, – Тогда расскажите какую-нибудь весёлую историю?       – Весёлую? Ну, хорошо. – Он совсем ненадолго задумался, а затем продолжил. – Как-то раз, мы должны были выступать в США, в Коннектикуте, и случилось так, что компания, взявшая на себя печать билетов, перепутала время, обозначив на них другую дату. По роковой случайности в тот день, на нашей площадке, должен был выступать хор дома престарелых под названием… «Ramshackle». А теперь представь лица американских пенсионеров, ожидающих горячо любимые песни и сквэр-данс, а получивших нас и «Du Hast». С тех пор хартфордские старики зовут нас никак иначе, как «Самая отвратительная группа в мире».       – Но это же совсем невесело, – отзываюсь я, подобрав челюсть. – И мне нравится «Du Hast». В смысле, не только она, я считаю, все ваши песни чудесны, а ваша группа действительно шикарна, – украдкой я поглядываю на Пауля, – собирать полные стадионы, бросать вызов обществу, несмотря на то что, что вас часто принимают за националистов, очень многие критикуют и не любят. Для этого нужно обладать большой внутренней силой, как мне кажется… Ну, чтобы не думать о том, что скажут после этого люди.       К моему удивлению, Пауль улыбнулся.       «Тьфу! Политические темы не поднимать! – я смыкаю зубы. – Ну конечно, ещё бы он не улыбался, небось считает меня умственно отсталой, такую чушь несу. Диана, рот бы тебе промыть с мылом. Но с другой стороны… – думаю я, – даже самая дурная мысль сейчас всё же лучше, чем полное их отсутствие».       – Если бы я всю жизнь думал о том, что обо мне скажут люди, я бы до сих пор работал кочегаром в библиотеке и не добился того, что имею. Иногда людей нужно просто послать куда подальше, вместе с их мнением. У нас в Германии есть пословица –«Allen Leuten recht getan Ist eine Kunst, die niemand kann» – «угождать всем - искусство, которое никому не под силу». Сегодня ты фашист, завтра сатанист, а послезавтра жертвуешь зоопарку или приюту для животных и уже не такой уж и плохой парень.       Я слушаю Пауля с раскрытым ртом. Хотела бы я быть такой же смелой. В поступках, в самовыражении, да в чём угодно. У меня вот с этим большие трудности. Скорее, я научусь бояться всего на свете, нежели поступать согласно зову сердца.       – …К сожалению, колесо истории не повернуть вспять. В конце концов, мы немцы, а ещё мы артисты и публичные люди, так что неминуемо учишься посылать всех куда подальше. Без этого просто не прожить.       Чувствую, разговор свернул не в то русло. Нужно срочно придумать другой вопрос. Лихорадочно пытаюсь вспомнить интервью, которые когда-то читала. Пусть вопрос будет не новым, но я смогу заполнить неловкую паузу, снова повисшую между нами.       – Как-то в одном из интервью Тилль говорил, что мечтает сыграть последний концерт на Олимпийском стадионе Берлина и на этом закончить карьеру. Знаете, всегда было страшно увидеть запись концерта именно с этого стадиона. Это будет означать конец для всех фанатов Rammstein. Знаете ли вы что-нибудь об этом? И ещё, – я набираю в грудь побольше воздуха, потому что следующий вопрос волнует меня даже больше, чем первый. Я собираюсь с духом и выдаю: – Почему альбомы выходят так редко?       – Я слышал про стадион от него. Возможно, так когда-нибудь и будет, но пока что о завершении карьеры речи не идёт, так что бояться нечего. И да, – Пауль выдыхает, – в плане выпуска альбомов мы как слизевики.       – Слизняки? – удивилась я, не расслышав, и невольно представив лица музыкантов с рожками.       – Слизевики, – поправляет Пауль. – Это такие живые организмы с коллективным разумом. Живут колониями, как грибы. Могут 20 лет валяться засушенными, но только чуть водички, света, и хоба, пополз размножаться и… как это по-русски?.. Kushat'. В нашем случае – писать новые альбомы и ездить в туры.       – Очень смешно, – хмыкаю я, не сумев сдержать улыбки. А очередной вопрос появляется в голове сам собой, плавно вытекая из его ответа (чему я несказанно рада) – Я заметила, вы довольно неплохо говорите по-русски.       – Что ж, спасибо, – благодарит он.       – Сложно ли было его изучать? Вы же учили его здесь, верно?       – Да, целый год я прожил в Москве и посещал московскую школу. А учить… сложно и нет, – вспоминает Пауль. – Многие слова звучат как на русском, так и на немецком почти одинаково. Die Kartoffeln, например - картофель, das Kotelett - отбивная котлета, das Omelett - омлет, der Salat - салат, die Suppe - суп… А теперь, как думаешь, как будет по-немецки кресло?       – Не знаю… die Kreslo? – смеюсь я, демонстрируя свои «недюжинные» познания в немецком и Пауль смеётся вместе со мной.       – Почти. Der Stuhl.       - О, стул! Я поняла! Удивительно...       – Между русским и немецким немало общего. Это называется заимствование. Некоторые слова из немецкого в своё время перекочевали в русскую речь.       – Бутерброд, шницель… – вспоминаю я «русские» немецкие слова.       – Верно, – кивает Пауль. – Рюкзак, – указывает он на мой рюкзак за спиной. Но в то же время существуют и слова-ловушки. Например, die Krawatte – по-немецки вовсе не кровать, а галстук. Der Tort - не торт, как можно было бы подумать, а деликт, что значит проступок, правонарушение. Das Glük?.. – смотрит он на меня.       Это просто. Это я знаю.       – Счастье, успех.       – И снова верно. В детстве память гораздо более гибкая, что позволяло впитывать в себя знания, точно морская губка - вот, что, на мой взгляд, было действительно удивительно, – разводит руками Пауль и улыбается.       – Счастье... – тихо произношу я, задумавшись. Ада так рьяно желает себе успеха на музыкальном поприще. Желает стать популярной, узнаваемой, что в её понимании известность и равно счастье. Но так ли это?       – А вы счастливы? – спрашиваю я, в надежде получить такой же искренний ответ, как и на все остальные заданные сегодня вопросы.       – Счастлив ли я? – переспрашивает Пауль и внезапно замолкает.       – Счастливы, что стали рок-музыкантом? – уточняю я. – Вам никогда не хотелось обычной жизни? Быть как все, спокойно ходить по улицам, не попадая ежеминутно в объективы фотокамер… Я имею в виду стоит ли оно вообще того?       Пауль устремляет взор в пространство перед собой и всматривается в темноту улицы.       – Стоит. – коротко отвечает он и снова воцаряется тишина.       Мы медленно бредём по тротуару. Прикидываю, о чём ещё можно было поговорить. В голове, будто ураган прошёлся. Пус-то-та. Чувствую, надо что-то сказать, но Пауль вдруг останавливается и оглядывается по сторонам.       – Скажи мне вот что, Диана... – задумчиво произносит он, глядя на витрины магазинов. – Кира, дочь Рихарда, просила привезти из России какой-нибудь сувенир, безделушку. Возможно, даже что-нибудь съестное. Может ты мне что-нибудь подскажешь?       Ооооо, – мысленно тяну я. – Подарок из России… Как сложно. Нет, это правда сложно. На ум первым делом приходят всякие глупости, вроде матрёшки и водки… ну, может быть ещё шапки-ушанки. – Берестяные шкатулки? Палех? Варенье? Алтайский мед и кедровые орехи? Сгущёнка с синей этикеткой? Шоколад "Алёнка"? – вслух перечисляю всё, что приходит на ум. – Сладкие кукурузные палочки? Говорят, их вообще нет в Европе. Может, какие-нибудь местные конфеты?       По спине и рукам вдруг пробегают мурашки. Это происходит со мной? Здесь и сейчас? Я гуляю с Паулем и обсуждаю подарок для Киры? Может быть, я всё же вырубилась дома от температуры и сплю?       – Точно. В ресторане отеля официант рассказывал про конфеты, но я запамятовал их название… – Пауль хмурится. – «Человек, у которого всё есть, может мечтать только об этих конфетах», говорил он.       Я делаю большие глаза. На самом деле я понятия не имею, о чём он говорит и мне становится за себя стыдно.       – Человек, у которого всё есть… – тихо бормочу я вслух и остаюсь в полнейшем замешательстве. – А ещё что-нибудь помните?       – Вроде бы он что-то упоминал про птиц.       Птиц?       – «Птица дивная?» «Жар-птица?» «Птичье молоко»? – Как бы то ни было, больше «птичьих» вариантов у меня нет.       – «Птичье молоко», – Пауль щёлкает пальцами здоровой руки. – Я бы хотел посетить Гастроном на Тверской. Кажется, он здесь рядом.       Мы как раз благополучно минули здание городской мэрии, в полутьме оставшись незамеченными для посторонних глаз. Вечером на этой улице всегда много людей, ведь здесь полно магазинов, ресторанов и кафе, да и просто это центральная и очень красивая улица, но, видимо, в этот раз, мороз разогнал почти всех гуляк по домам. Всего через пару минут мы достигли конца главной улицы.       Елисеевский гастроном ожидал нас в нескольких шагах.