Полвека любви

      Елисеевский Гастроном являлся круглосуточным магазином, который расположился в историческом здании на углу Тверской улицы и Козицкого переулка. Просторный торговый зал этого универсама имел роскошный интерьер с высокими полукруглыми окнами, золочёными капителями, зеркальными стенами и подвесными люстрами в старинном стиле. И если бы не витрины с продуктами, растянувшиеся вдоль стройными рядами, со стороны вполне могло показаться, что это зал во дворце какого-нибудь русского царя.       Мы проходим внутрь, и с потолка нас ослепляют яркие хрустальные люстры. С непривычки, после полумрака улицы, это заставляет нас щурится. Бок о бок мы движемся вглубь торгового зала, попутно разглядывая вычурные барельефы.       – Кондитерский отдел, должно быть, в той стороне, – я указываю на вывеску, и мы направляемся вглубь высоких стеллажей. Спустя пару минут мы находим нужные полки. Вот и они – коричневые коробки в стиле шахматной доски, с нарисованными на них птичками и ещё много-много всего остального. На стеллажах из красного дерева красивыми стопками лежит мармелад, пастила, зефир и шоколад, рулеты и пирожные, сушки и баранки, крекеры и печенье, а так же готовые подарочные наборы на любой вкус. Пока Пауль с интересом разглядывает ассортимент и выбирает подарки, я стою рядом и плавно погружаюсь в свои мысли, словно в пучину отчаянья. Меня снова начинает грызть червь сомнения.       Правильно ли я поступаю, вот так прогуливаясь с ним? Нас уже наверняка кто-нибудь да заметил. Что, если Алина прознает об этом? Если это произойдёт, я только подтвержу тем самым её догадки, конечно же, не имеющие под собой ничего общего с правдой. У Алины большое комъюнити в интернете и страничка, посвящённая группе ВКонтакте. Там она собирает редкие фотографии, раритетные видео, аудио, статьи и различные материалы, которые только можно найти о R+. Также отдельную тему на её странице занимают слухи и всевозможные сплетни. Очень уж любят там перемывать косточки всем девушкам, которые хоть как-то засветились на фото с музыкантами. Порой жестоко проходясь в комментариях не только по внешности девушек, но иногда даже выставляя личные данные, которые она и её "почитатели" находят в социальных сетях.       Прикусив щёки с внутренней стороны, я смотрю на Пауля. И почему я не подумала об этом раньше?       Отель отсюда недалеко, всего несколько метров вниз по улице, а значит, он сам легко сможет найти дорогу обратно.       Спустя ещё пять минут размышлений, решаю покинуть магазин.       Притворюсь, что увидела что-то интересное на соседнем прилавке, а потом затеряюсь между стеллажами и проберусь к выходу другим путём.       Снова кусаю щёки с внутренней стороны. Идеальный план.       С замершим лицом, не моргая и почти не дыша, по-тихому я начинаю пятиться назад. Шаг, ещё один… Неуклюже задеваю плечом стойку-вертушку с различными леденцами и чупа-чупсами, отчего та делает полный оборот вокруг своей оси. Я замираю, но Пауль не оборачивается – он занят муками выбора. Ещё пара шагов, и вот я скрываюсь за углом. А спустя ещё пару секунд с колотящимся сердцем, стою в колбасном отделе. И теперь мою голову занимают прямо противоположные мысли: правильно ли я поступаю, вот так сбежав? Как минимум это крайне невежливо.       Cлышу, как Пауль зовёт меня. Его голос раздаётся совсем рядом, и отогнав от себя все мысли, скорым шагом я направляюсь в сторону выхода.       – Диана! – окликает он, неожиданно вынырнув в проходе прямо передо мной. В руках у него несколько разноцветных коробок. – Вот ты где.       – Возьмёте колбаски? – натянуто улыбаюсь я, замерев между прилавками. Схватив с полки первую попавшуюся палку колбасы, я нервно болтаю в руке Кремлёвским сервелатом, а потом зачем-то замахиваюсь ей, словно бейсбольной битой. Пауль от такого перфоманса тут же прыскает со смеху.       Во всяком случае на руках у меня только половина интервью... – думаю я, пока мы стоим у кассы и Пауль расплачивается за покупки. – Глупо уходить вот так, не закончив и не попрощавшись. Вовремя припоминаю, что у меня больше не будет такого шанса. А ещё утешаю себя тем, что стараюсь ведь я не для себя, а для друзей, так что на секунду это даже придаёт мне сил.       – Можем продолжать? – спрашиваю я, когда с покупками мы выходим из магазина. Пауль купил палку той самой копчёной колбасы, несколько коробок «Птичьего молока», батончики фабрики «РотФронт», несколько плиток шоколада «Бабаевский» и большую коробку конфет «Москва». И пока я размышляю о том, что Кире понадобятся новые пломбы, а возможно и новые зубы после такого «сувенира», Пауль меня останавливает.       – Давай пока прервёмся, – он мягко касается моей руки, в которой я сжимаю телефон, служащий мне сейчас переводчиком и диктофоном, и отводит её вниз. – Выключи и расскажи лучше о себе. Мы встречались несколько раз и разговариваем уже около часа, и пока всё, что я о тебе знаю это то, что у тебя кружевной лифчик и смешные носки с Микки Маусом.       Что?! Я чуть ли не выпрыгиваю из своего лифчика и смешных носков от стыда!       Я тут же заливаюсь краской от макушки до пят, на которые и натянуты эти самые смешные носки. Боже, пора уже привыкнуть, что он на редкость прямолинеен и непременно скажет всё, о чём думает! Тем не менее я совершенно не знаю, что о себе рассказать. Что работаю в салоне и крашу невест? А по вечерам зачитываюсь любовными стихами и разрисовываю лысый манекен? Сейчас это кажется мне настолько глупым и каким-то девчачьим, что я просто продолжаю молча сверлить взглядом тротуар. Насупившись, я смотрю в землю и разглядываю заледенелую брусчатку под ногами.       Эх, вот если бы я была Адой, я могла бы много всего рассказать про музыку и группу… – мечтательно думаю я, шоркая по корке льда ногой.       Стоп. Группа.       – У нас есть своя рок-группа! – выпаливаю я. Мне казалось, это должно было поразить его до глубины души.       – Группа? – оживляется Пауль.       Мы продолжаем наш путь, и я робко киваю.       – Играем готик-рок.       – И ты поёшь в этой группе? – предполагает Ландерс.       – Нет… – Мне снова стыдно, что я такая скучная.       – Играешь? Дай угадаю. На гитаре?       – Нет конечно, куда мне, – вздыхаю я, – я её и держать-то не умею...       – Хм... – Пауль задумался. – Тогда, если не поёшь и не играешь… Менеджер? Ты говорила, у вас есть свой канал. Ведёшь канал?       Я развожу руками.       – И снова не угадали.       – Сдаюсь, – Пауль поднимает вверх ладони и одаривает меня улыбкой.       – Я вроде как костюмер и гримёр.       Ох, что-то снова не туда разговор свернул... Вроде бы это я должна задавать вопросы, а выходит, что это он расспрашивает меня...       – Костюмер, – задумчиво произносит Ландерс. – Костюмер - очень важный человек в команде. От него зависит имидж, «лицо» группы. Порой, только он способен сохранить твою репутацию, особенно когда прямо в разгар концерта у тебя лопаются штаны на заднице.       Я тихонько хихикаю в кулак, но расспросить подробнее не рискую. Я не выключила диктофон, и если Ада решит выложить интервью на канал, то самый сок и стыдные признания придётся всё равно вырезать.       – Какой состав у вашей группы? – спрашивает Пауль. И вроде бы даже заинтересован в ответе.       – Основала группу моя подруга со своим парнем. Женя поёт, а Ада на бэк-вокале и на скрипке. Гитаристы, разумеется. Не гении конечно, но довольно хороши, на мой взгляд. Хотя я совсем не разбираюсь в гитарах... Ударник, само собой, и клавишница. А я… – нервно тереблю лямку рюкзака, – а я вроде как всего понемногу. Художник по костюмам, гримёр, стилист… Мы не особо-то популярны, не думайте. Только недавно удалось собрать еле-еле полный зал в клубе и дать первый концерт. На канале всего несколько тысяч подписчиков. Для такой огромной страны, как Россия - это очень мало, – сникаю я.       Пауль хмыкает, потирает подбородок, смотрит на меня и как будто даже удивлён.       – Я помню, на нашем первом концерте было человек десять от силы. Так что почти наполненный клуб… думаю, у вашей команды есть все шансы на успех.       – Правда?       Пауль кивает.       – Правда. Многие считают, что звёзды - люди успешные, родились с золотой ложкой во рту и смотрят на всех свысока, но это вовсе не так. Многие из нас и сами когда-то вылезли из грязи. Все мы из одного теста, нужно лишь уметь направить энергию в нужное русло, чуточку наглости и удачи за плечами.       Его слова меня воодушевляют. Представляю, как они воодушевили бы группу. Интересно, что подумал бы Пауль, услышь он песни CROW. Что бы сказал? Понравилось бы ему?       – Не устала? – бодро спрашивает Пауль. – Прогуляемся до Красной площади? Если ты голодна, можем зайти в ресторан.       – Что? Боже, нет! – вспыхиваю я. – То есть… давайте лучше пройдёмся до площади.       – Прости, не хотел тебя смутить. Если вдруг голодна, ты только скажи. Просто вид у тебя… несколько болезненный, – подмечает Пауль.       – Всего лишь лёгкая простуда, – отмахиваюсь я, снова покраснев.       Кажется, Пауль и впрямь решил сегодня гулять до упаду. Не то чтобы я была против, всё-таки отрадно видеть его настолько энергичным в его-то годы… но часы на моём телефоне уже давно показывали довольно критичное время и я начала беспокоиться.       – Давайте дойдём до площади, а потом вернёмся. Времени уже много, – спешу уточнить я, – у вас же сегодня концерт.       – И то верно. Почти про него забыл,– соглашается Пауль, взглянув на часы у себя на запястье, и мы движемся в сторону площади.       – Как можно забыть про концерт? – вслух удивляюсь я.       – А это ещё одна весёлая история… – но Пауль недоговаривает. Как только мы выходим к Красной площади, и перед нами открывается потрясающий вид на Собор Василия Блаженного и красные стены Кремля, к нам подбегает некий паренёк. Радостно-взволнованно, почти задыхаясь, он просит о фотографии, и Пауль радушно соглашается.       Вот и заметили, – подумала я. Действительно, гулять по центру Москвы, пусть и вечером буднего дня, и не быть никем узнанным… для этого нужно как максимум иметь талант человека-невидимки, как минимум уметь сливаться с серой, хмурой толпой российского мегаполиса, коим умением, как видно, Пауль не обладал.       Парнишка протягивает свой телефон, я отхожу на пару шагов и делаю несколько снимков. Незнакомец показывает пальцами «козу», а Пауль зачем-то выпучивает на меня свои прекрасные глаза, и я краснею.       Слишком прекрасен… Даже когда пучит глаза.       Теперь я завидую парню: у него есть совместная фотография с Паулем. У девушек, что были в гримёрке, тоже есть совместные фото, а у меня так до сих пор ни одной.       На секунду мне чудятся вспышки где-то с другой стороны площади. Я оборачиваюсь, но в темноте вечера, за снежной завесой и пересветом лампочек ГУМа, ничего не могу разглядеть и решаю, что мне показалось. Возвращаю телефон обратно парню, и мы снова оказываемся с Паулем наедине.       Остаток вечера, как ни странно, проходит куда лучше, чем можно было ожидать. Людей, которые бы узнавали Пауля, встречалось немного, а те, которым всё же удавалось разглядеть в невысоком мужчине в пальто известного немецкого гитариста, были весьма приветливы и не задерживали нас надолго. И как бы ни было стыдно это признавать, но вскоре я почти забыла, что гуляю с известным на весь мир музыкантом. Не торопясь, мы шагали вниз по улице, разговаривали, и время от времени его губы трогала лёгкая улыбка, а в серой глубине глаз зажигался тёплый зелёный огонёк.       Сам Пауль, на первый взгляд такой милый и простодушный, на деле оказался не так-то прост и весёлые, а иногда и задевающие шуточки слетали с его губ с такой же лёгкостью, как и тщательно взвешенные, рассудительные фразы. То он казался умудрённым опытом взрослым мужчиной, прожившим почти полвека, то по-детски беспечным, дурашливым словно подросток, что, порой, я терялась, забывалась, а когда возвращалась в реальность, обнаруживала, что мы уже болтаем обо всём на свете, словно старые друзья, которые просто очень давно не виделись. Но именно в такие моменты я моргала, словно щёлкала затвором фотоаппарата, стараясь запомнить каждый миг. Мне даже удалось расспросить его о ГДР и жизни в Берлине в те годы. Я и не заметила, как наш разговор плавно перетёк в несколько иное русло.       – ... Да, на Западе проходили целые фестивали, но на Востоке Берлина концерты были подпольными, для 20-25 человек, не более. Так что, если душа требует самовыражения – вперёд. Как видишь, даже государственные запреты не могут помешать, если чего-то очень сильно хотеть, – заканчивает Пауль очередную историю.       – Можно ещё спросить? – Дорога впереди ещё длинная, и я хочу воспользоваться его хорошим настроением. А оно сейчас вроде бы действительно хорошее. Когда ещё Пауль Ландерс будет настроен отвечать на вопросы? Тем более «давать интервью». К тому же такое откровенное.       – Вопрос может показаться несколько… личным, – уточняю я. – Если не хотите, можете не отвечать.       – Слушаю, спрашивай что пожелаешь, – с улыбкой подбадривает меня Ландерс. – Отдаюсь тебе на растерзание, – разводит он руками.       Не знаю, откуда я набралась такой наглости, (вероятно без «чая» не обошлось) но Пауль весь вечер был крайне мил, открыт и настолько расположил к себе, что под конец я совсем расхрабрилась. Так что всего несколько секунд я набираюсь смелости, а затем выпаливаю:       – Как бы вы отнеслись к признанию в любви, допустим, от вашей поклонницы?       Пауль одаривает меня снисходительной ухмылкой и потирает лоб: он не удивлён. Должно быть, он ожидал этот вопрос. Или его об этом уже спрашивали миллионы раз на различных интервью.       – На самом деле, на моём веку чего только не случалось, – говорит он.       – С вами такое уже было? – услышать ответ на свой вопрос так же страшно, как и не задать его вовсе.       Он кивает.       – Все мечтают о своих кумирах, о жизни вместе с ними, о счастливом будущем, но мало кто понимает, что жизнь знаменитостей, а также их близких - это адский труд. Закулисье нашей жизни всегда намного прозаичнее, чем кажется на первый взгляд, Диана, и многое издалека выглядит гораздо привлекательнее, чем есть на самом деле.       – Что вы имеете в виду?       – Влюбиться в кумира легко, но вот любить его по-настоящему очень непросто, – уклончиво отвечает Пауль, снова запустив руки в карманы пальто.       Звучит как предостережение. Почти что знак опасности: «Не влезай, убьёт!» И я не знаю, имеет ли Пауль в виду то особенное, то жуткое, о чём сплетничала Алина, пока немецкий автомобиль класса люкс мчал нас до клуба, и действительно ли «странные» пункты в райдере тому подтверждение, либо же он просто меня стращает. Но вот секунда, другая и у меня уже чешется язык задать вопрос, о котором я, скорей всего, пожалею.       – Знаете, что в фанатских кругах о вас ходят странные слухи? – вкрадчиво начинаю я, незаметно проверив, что диктофон по-прежнему включён. Чувствую себя при этом настоящим детективом.       – Слухи? Обо мне? – спокойно переспрашивает Пауль, нисколько не удивившись.       – О группе, о вашем райдере. Вернее, о тех его пунктах, что вызывают вопросы.. а иногда и недоумение, – говорю я, стараясь, как видно безуспешно, чтобы это звучало тактично. – Белые номера, зелёные газоны, собачий корм… – последнюю фразу я практически шепчу. Чувствую, что наглею, но остановиться уже не могу.       – Ах, это, – усмехается Пауль. – Это не слухи, всё так. – буднично произносит он.       Что?! Одинокий банан внутри меня просто в шоке!       Я с ужасом гляжу на него.       – И… кто же всё это заказывает обычно?.. – сглатываю и ощущаю как тугой комок тошноты подбирается к горлу.       – Все, – Пауль взглянул на меня и в темноте его глаза сверкнули. – Я, Тилль, Шнайдер, Флаке, Рихард. Олли тоже иногда что-то да попросит.       Против моей воли перед глазами вдруг возникли участники группы, с дикими лицами, обматывающие друг друга серебристым скотчем, и остервенело вгрызаясь в пачки собачьего корма…       О, нет. Нет-нет-нет, только не это! Алина была права!       Кажется, я даже сбилась с шагу и вся сжалась. По спине побежала холодная дрожь.       Как? Почему? Как такое может быть? – В моём мозгу не осталось места, куда бы ни проникли эти пресловутые вопросы.       – Вы это серьёзно? Без шуток? – Ох, лучше бы я помалкивала...       Пауль отрицательно качает головой с тем же непроницаемым видом, а внутри меня кипит негодование.       – Но зачем? – Я представляю какое, должно быть, у меня лицо. – Для чего вам всё это?       – "Зачем"... "для чего", – совершенно невыразительным голосом произносит Пауль. – Долгая история.       Руки мои холодеют, и я засовываю их в карман пуховика, яростно начиная комкать бумажные платочки и блистеры с леденцами.       Чёрт, почему мне так жутко?       – Я не тороплюсь, – сглатываю я, показывая, что готова слушать, хотя сама уже на низком старте и готова дать стрекача до дома.       – Ну хорошо, – отзывается Пауль. – Кажется, я слушал радио, когда услышал историю про рокера Дэвида Ли Рота. По его указанию все концертные райдеры Van Halen содержали пункт, что за кулисами должна стоять чаша с драже M&M's. Но под страхом отмены концерта и с выплатой полной компенсации группе, в чаше не должно находиться ни одного драже коричневого цвета. И, по крайней мере, один раз он исполнил своё обещание, отменив шоу. Тогда Рот обнаружил у себя в гримёрке пару коричневых M&M's, но это оказалось не очередным сумасбродным требованием от зазвездившегося старого дурака, а гениальной уловкой.       Van Halen была первой группой, которая собирала огромные толпы фанатов, выступая при этом на третьесортных площадках. Как и мы, они передвигались на огромных фурах, доверху забитых оборудованием, и технических накладок было много. Очень много. То балки не могли выдержать весь вес оборудования, то проседала сцена, то двери оказывались недостаточно большими, чтобы протиснуть весь инвентарь. Их райдер выглядел как американский телефонный справочник – так много в нем было страниц и так много пунктов, где перечислялась тонна различного оборудования. Так что пункт с драже был небольшой проверкой, затерявшейся где-то в середине райдера. Пункт под номером 126 «Никаких коричневых M&M's». И когда Рот проходил за кулисы и видел коричневые M&M's в своей чаше… тогда приходилось проверять все пункты досконально. И тогда он гарантированно натыкался на какие-нибудь технические неувязки. И это были отнюдь не мелочи. Такие ошибки могли стоить кому-то жизни. Думаю, ты в курсе, что однажды на нашем шоу, прямо на толпу упала горящая декорация…       Я молча киваю.       – В тот момент мы поняли, что когда-нибудь это может плохо закончиться. С тех пор мы тщательно следим за тем, чтобы организатор соблюдал все условия, прописанные в райдере. И, конечно, наш список требований теперь также содержит пункты, которые непосвящённому могут показаться странными. Всё просто - доставили всё по списку - можно вздохнуть спокойно. Значит райдер прочитан от корки до корки.       Из меня вырывается стон облегчения, а Пауль смеётся, видя в каком я была замешательстве.       – Испугалась? – подтрунивает он, а я снова чувствую себя до безобразия глупо.       Вот и вся «страшная» тайна райдера Rammstein, а я-то напридумывала! И записала всех участников группы вместе с Паулем чуть ли не в психиатрическую лечебницу! Промыть бы тебе мозги с мылом, Диана!       С этими мыслями я делаю шаг, и тут Вселенная, видно, решает меня наказать. Не знаю, что со мной произошло, и откуда я успела нахвататься таких слов (хотя догадки, безусловно, есть) но поскользнувшись буквально на ровном месте, с воплем «ВОТ ХУ-У-У-УЙ!» я шлёпаюсь на спину. Улица кувыркается, здания вокруг подпрыгивают, а брусчатка больно ударяет по спине и копчику. Перед глазами возникает тусклое серое небо, с которого словно с гигантской солонки тихо сыпятся снежинки-крупинки.       «Рот бы тоже не мешало промыть с мылом. А ещё лучше – отхлестать cебя по губам!» – думаю я, продолжая лежать на спине, растянувшись на тротуаре.       Пауль, успевший за это время пройти на пару-тройку шагов вперёд, с большими глазами начинает ко мне подбегать. Он протягивает руку, пока я гадаю, знает ли он, что за слово из меня только что вырвалось.       «Конечно же знает, – подсказывает внутренний голос – Тилль выкрикивает это в микрофон на весь стадион. Не услышал бы только глухой»       – Ушиблась? – Пауль протягивает руку.       Пробую приподняться. Кажется, я ушибла спину.       Пауль берёт меня за руку и тянет на себя. Ноги разъезжаются на ледяной корке, на которой я оступилась, и он вынужден меня подхватить. В ту же секунду я оказываюсь у него в объятиях и теряю шапку, которая падает нам под ноги.       Несмело поднимаю на него взгляд. Он широко улыбается. То ли веселится от того, какая я растяпа, то ли услышал знакомое русское слово – мне остаётся только гадать. Аккуратно, почти что спрашивая разрешения, он заправляет прядь мне за ухо – снова она выбилась из косички. Потом окидывает задумчивым взглядом, приближается и о, пресвятой Фредди Меркюри!.. Дыхание застывает у меня в горле. Не могу ни вдохнуть, ни выдохнуть. Хлопаю глазами, замерев в его руках, словно мышь перед удавом. Его губы так близко, что даже забитым носом я чувствую его тёплое дыхание, запах сигарет и ментолово-апельсиновых леденцов. Медленно приближаясь, нежно, еле касаясь губами, он целует меня...       ...в лоб. Затем не спеша отстраняется и качает головой.       – Так я и думал. Температура.       Ох, так вот в чём дело! Ругаю себя за излишнюю фантазию.       – Бедный ты ребёнок, – произносит он. – Больно ударилась?       Внутри всё разом обрывается.       Ребёнок. РЕБЁНОК.       Пауль тем временем поднимает с дорожки упавшую шапку, тщательно отряхивает от снега и нахлобучивает мне на голову, так что она скрывает мне глаза. Я даже не против и остаюсь стоять так, опустив руки по швам. Пусть мои бесстыжие глаза его не видят.       Но Пауль поправляет. Обеими руками он подтягивает её чуть выше бровей. Я сконфужена и расстроена, и парю в небесах одновременно.       – Вот так, – произносит он, поправив помпон.       Но подождите… Он ведь произнёс «рoor сhild», что можно перевести как «бедное дитя». Это же ничего не значит! Это просто фигура речи!       Боже, признай, что просто себя успокаиваешь...       Такое ощущение, будто на улице похолодало ещё сильнее и тело, даже под пуховиком, пронзает лютый мороз. Меня трясёт и знобит.       – Диана, – зовёт Пауль, заглянув мне в глаза. Я поспешно отвожу взгляд, почувствовав, как резко вспотели ладони, потом стыдливо оглядываюсь – не заметил ли нас кто. Но, слава богу, никто не смотрел в нашу сторону. Сердце в груди всё ещё испуганно колотится. – Почему ты молчишь? Тебе больно?       – Сегодня мой день рождения. Мне исполняется двадцать три, – зачем-то сообщаю я. Видимо голова при падении тоже повредилась.       – Вот как? – удивляется Пауль. – Что ж ты раньше не сказала, я бы…       – Нет, – стуча зубами, отвечаю я. Чёрт, у меня, наверное, грипп. – Не нужно подарков. «Этот вечер для меня и есть подарок» – чуть не срывается у меня с языка, но всё же хватает ума промолчать.       – С Днём Рождения, – произносит он и я получаю свой самый лучший подарок.       – А я играю на гармошке       У прохожих на виду,       К сожаленью, День Рожденья       Только раз в го-о-ду, – тихо пропевает Пауль по-русски, и я не могу сдержать счастливую улыбку.       У отеля мы прощаемся.       – Спасибо, что скрасила мой вечер. И за помощь в выборе подарков.       – А... да что вы, – натянуто улыбаюсь и отчего-то чувствую себя глупо. Впрочем, как всегда.       Он берёт мои ледяные руки в свои тёплые ладони.       – Держи, это тебе от Пауля Ландерса, – Пауль вкладывает мне в руку огромный прозрачный леденец, в сердцевине которого закручивается разноцветная фруктовая спираль.       – В честь нашего знакомства, – добавляет он.       Что и следовало ожидать. Конфета на палочке. Я для него всего лишь ребёнок...       – Спасибо, – киваю я, обескураженная внезапным подарком, и неуверенно беру из его руки леденец. – Буду его хранить.       Пауль смеётся.       – Вообще-то я хотел, чтобы ты его съела.       Ловлю себя на том, что опять жую щёки с внутренней стороны.       – Спасибо за интервью, герр Ландерс.       – Ну я же просил, – закидывает голову Пауль.       – Никак не могу привыкнуть.       Да и стоит ли привыкать? Совсем немного и мы расстанемся. На этот раз уже навсегда.       – Спасибо… Пауль, – выдавливаю я. Вот только обращаться к нему по имени всё ещё кажется мне неправильным и каким-то странным.       – Что ж, доброй ночи, Диана, – тихо прощается он. – Gute Nacht.       – Прощайте, – снова забывшись, говорю я. Провожаю взглядом его фигуру, пока она не скрывается за стеклянной дверью отеля. В груди что-то тоскливо сжимается – вот и всё.       Оставшись одна, я перевожу дух. Застыв посреди дороги, открываю на телефоне пропущенные звонки, нахожу в списке последний, совершенный Паулем из Олимпийского, и не мешкая жму на подтверждение: «Удалить». Ведь такой чудовищной растяпе, как я, ни в коем случае нельзя хранить номер Пауля Ландерса.