Может, лидокаин по венке?..

      — Она приуснула, можно начинать, — Дима ещё раз проверил роговичный рефлекс и, подкатив стул к лежащей на полу овчарке, сел. Удобно быть анестезиологом. Впрочем, я тоже бездельничал, сидя на другом стуле и играя в «Борьбу умов» с Викой, сидевшей на регистратуре. В такой тихий день мы могли позволить себе некоторые шалости.       — Одни флебиты, — зло дунув на челку, Ксюша забрила лапу ещё выше. — У неё все вены перебиты, сюда вообще можно хоть что-то поставить?       — Конечно, можно, — ответил Дима, и два зелёных глаза зло уставились на него. — Но я этого делать не буду. Это работа ассистента хирурга.       Она снова склонилась над собакой и, видимо, всё же нащупав венку, попробовала ввести катетер. Вена лопнула, и под кожу начала заливаться кровь, окрашивая её в красновато-лиловые оттенки. Это была уже вторая гематома. Оставались две целые лапы, хвост, уши и яремная вена. А через полчаса нас было семеро специалистов по катетерам, пытавшихся поставить хоть один и хоть куда-то.       — Нет, вы представьте, открывает С.В. видеонаблюдение, а тут три врача и четыре ассистента не могут собаке катетер поставить, — Ксюша хмыкнула и, протерев собачью кожу спиртовым тампоном, снова примерилась. — Сколько она капалась? Две недели подряд? Конечно, вены в дерьмо будут.       И мы замолчали, каждый пытая свой участок. Вены ушей были совсем тоненькими и едва заметными. Я пытался нащупать какую-нибудь стоящую. Но либо изначально они были тонкими, либо постарался Дима, и наркоз заставил давление слишком сильно упасть. И тут Миша совершил одну из самых больших ошибок в его жизни — отпустил вену, которую пережимал для Наташи.       — Хули ты её отпускаешь?! Ты у меня сдохнешь с веной в руке, сука! Держи нормально! — она принялась осторожно вытаскивать мандрен из катетера, вводя трубочку все глубже в вену. Мы замерли, не решаясь смеяться. Всё-таки иногда Наташа была даже забавной в своей агрессии.       Нет, всё-таки ставить катетер в ухо было гиблым делом. Наконец Инна не выдержала и, взяв со стола ещё не опробованный никем подключичный катетер, села на пол перед задней лапой Пальмы. Не прошло и пяти минут, как она вытащила мандрен, окрасившийся багрянцем, и следом за ним хлынула тёмная кровь. Пальма дернулась и попыталась встать.       — О, заодно и опробуем, — хмыкнул Дима и, проведя через катетер натрий, ввёл что-то своё, анестезиологическое, из инсулинки; собака вздохнула с бесконечным страданием и опустила голову на кафельный пол, забрызганный и измазанный кровью, засыпанный упаковками от катетеров, игл, шприцов, тампонами и прочим мусором, оставшимся после битвы с венами. А ведь кому-то придется ещё и убирать всё.       — Отлично, — я встал и потянулся, пытаясь размять затёкшие мышцы. Теперь было бы неплохо пойти в ординаторскую, почитать что-нибудь интересное вроде новой статьи по экстренной помощи, которую я нашёл в петербургском журнале, но суббота. Владельцы в большинстве своем не на работе, а значит — самое время отправиться с питомцем к врачу. Особенно, если любимейший питомец неделю не ест, не пьёт и не встаёт.       — Никитка! — Наташа, стоявшая в дверях стационара, отодвинулась, пропуская Диму с собакой на руках, успев, впрочем, потрепать настрадавшуюся Пальму за ухом. — Там к тебе по записи на час. Черных, собака Бакс, хромает.       Я бросил взгляд на часы. Без трех минут. Даже чайник не вскипит.       — Пусть идут в малую смотровую. Я сейчас.

***

      После приёма я зашел в ординаторскую и рухнул на диван. Дима, поедавший чей-то крабовый салат, шумно проглотил:       — Слушай, сможешь двадцать пятого за меня выйти в ночь? А то получается, что я двое суток подряд буду работать, — он положил в рот ещё ложку салата и принялся активно жевать. Его челюсти воодушевленно двигались. Я открыл фото расписания в телефоне. Подниматься и смотреть, несмотря на то, что листы висели прямо над головой, не хотелось.       — Договорились. Только сам позвони С.В., — я потянулся. Получается, на следующей неделе я буду работать сутки. Надо принести побольше еды. — Между прочим, этот салат лежит уже неделю.       — Да? — Дима посмотрел в контейнер и пожал плечами. — На вкус свежий. В общем, слушай. О, Инн, и ты слушай, — зашедшая Инна села на спинку дивана. — В штате Висконсин педофил забрался в дом к соседям, где находились дети семи и четырех лет. Ночью он забрался к ним в комнату и начал снимать штаны, но не учёл, что в комнате также находился питбультерьер. Собака откусила мужчине член. Ну и тут рентген питбуля. С членом в желудке.       — Видимо, это был не очень умный педофил, чтобы забираться в дом к соседям, — протянула Инна, разглядывая рентген.       — Псу, наверное, стало хуёво после, раз рентген сделали, — я хмыкнул.       — Конечно, корм-то хуёвый, — поддержал Дима. И шутки начали цепляться одна за другую, мы мужественно держались, пытаясь не скатиться в приступ смеха, пока в ординаторскую не зашёл Миша и не спросил, что происходит. Дима сдался первым. Кусочек салата вылетел из его рта и совершил посадку на лицо Миши. Тот сказал «спасибо», от чего я чуть не свалился с дивана от смеха.       — Дмитрий, — Миша кашлянул, привлекая к себе внимание. — Вас ожидают для исполнения Ваших прямых анестезиологических обязанностей, так что идите и наберите что-нибудь в инсулинку, — он оскорбленно дёрнулся и вернулся в инфекционный стационар. Так уж сложилось, что чаще всего он работал именно там, не из любви к вони, рвоте и диарее, скорее из любви к женщинам и невозможности им отказать, чем порой некоторые пользовались. В то же время шутки про Мишину девственность давно стали классикой.       Глубоко вздохнув, чтобы успокоить ещё булькающий внутри смешок, я прикрыл глаза. А когда открыл, за столом сидел Андрей и пил чай. На его руке чуть выше кисти ярко выделялось синее пятно.       — Ты в террамицине измазался, — Андрей вопросительно посмотрел на меня. — Левая рука. Кстати. Не могу не спросить. Ты уже месяц работаешь. Как тебе у нас?       — Мне нравится, — Андрей пожал плечами. — Нравится и клиника, и оборудование, и коллектив. Здесь лучше, чем в прошлом месте.       — Почему?       — Хотя бы потому, что тут не приходится считать клетки крови вручную, — он хмыкнул и, сделав глоток, заговорил уже тише. — Я тут хочу в кино сходить, но не с кем. На «Девушку из Дании». Может… Сходишь со мной?       Я пожал плечами. «Девушка из Дании»… Надо будет посмотреть, о чём он вообще. Одна надежда, что не какой-нибудь голливудский боевик, а то в последнее время они уже набили оскомину.       — Можно сходить. Да и выходные у нас совпадают, — в конце концов, я давно не был в кино. Тоже не любитель ходить в одиночестве, а мои друзья не из тех, кто любит выходить из дома. — Сколько там уже времени?       — Половина восьмого. Ещё час, — Андрей продолжил пить чай. Плечи его явно расслабились, спина снова стала широкой. А я прикрыл глаза и позволил себе немного задремать. Под конец смены всегда остается только желание спать.

***

      Телефон завибрировал на другом конце стола, и щенок с удивлением уставился на источник звука. Его серые уши приподнялись, а на лбу собрались складки.       «Сбрось» — короткое слово, даже приказ, на экране. Две кнопки. И каждый раз, снова и снова сталкиваясь с этим словом, я не следую ему. Кажется, моё разумное Я скоро совершит суицид от безысходности. Ведь и сегодня его увещевания не увенчаются успехом. Я нажимаю и чувствую, как взмокла кожа между пальцами. Наверное, и сами пальцы тоже.       — Привет, — мягкий бархатный голос, в который хочется завернуться, как в плед. Особенно сейчас, особенно мне. — Я думал, ты сбросишь.       — Но я не сбросил, — изо всех сил выстраиваю стену между нами. Правда, потом окажется, что стена эта не из кирпичей, а из подушек, и развалится она от слабого намёка на движение с его стороны. — Что ты хочешь?       — Не будь таким грубым. У меня есть бутылка красного сухого, есть два кресла и Элюар. Не хватает разве что тебя, — голос как тонкая шуршащая змея проникал мне в череп через ухо и опутывал мозг, уютно расположившись в арахноидальном пространстве. Терся чешуями об оболочки и извилины, касался прохладным раздвоенным языком. — Ну что? У тебя найдутся силы и время?       У меня не найдется какая-то подходящая отмазка. Щенок, топоча, ушёл на кухню, чтобы мусолить там свою палочку для зубов, и мало-мальская поддержка в его лице растворилась. В животе всё свернулось, заболело. На мгновение мне даже показалось, что я перестану дышать. И тут, как по мановению волшебной палочки, я произнес:       — Я не пойду. Не хочу.       Я смотрел на себя со стороны, точно стоя в дальнем конце спальни. Со всклоченными после сна волосами, в огромной футболке и шортах, сидящий на разложенном диване по-турецки, в окружении ноутбука, книг, журналов, собачьих игрушек. Сгорбившегося. Всё ещё держащего трубку у уха. Зрелище, достойное большого экрана.       Иногда кажется, что я просто актер в каком-то душещипательном фильме. Вот-вот кончатся съемки, и я переоденусь, мне снимут грим, и я пойду домой, в нормальную, совсем не одинокую и, возможно, вполне счастливую жизнь. Но потом я вспоминаю, что нужно принять Зипрексу, Пароксетин, Фенибут, и всё встает на свои места.       Единица действия — это электрический импульс нервных клеток. Своеобразный код, с помощью которого они передают информацию друг другу. Удобно и красиво представлять, как ярко-голубая вспышка носится по отросткам, дендритам и аксонам, передавая послания, а на стыках отростков, которые называются синаптическими щелями, электричество превращается в химические соединения, затем — снова в электричество, если нужно.       Обычно у человека возбуждение и торможение нейронов находятся в балансе. В моём случае, гамма-аминомасляная кислота, которая должна бы тормозить эти импульсы, откровенно плюёт на свою работу. Из-за неё в моем мозгу постоянно кипит работа, создаются шумы, как на фотографиях, мало серотонина, дофамина, норадреналина. И я вынужден получать их извне, из препаратов. Препараты помогают, но они же уничтожают тот малый баланс, что был в моём мозгу.       Это депрессия.       Порой в голову заглядывает шальная мысль. Взять в клинике ампулу инсулина и уколоть себя. Пока останавливает только то, что я знаю, как выглядит гипогликемическая кома. И, пожалуй, ещё то, что мать расстроится. Она и так по многим поводам расстраивается. Я всё-таки не лучший сын.       Щенок забежал в комнату и, забравшись на диван, принялся грызть свою палочку здесь, удобно привалившись боком к моему бедру. Его мягкое тёплое тело, ещё совсем нежное и детское, немного успокаивало, хотя я всё ещё чувствовал себя диссоциированным. Это ненадолго. Скоро принимать Зипрексу.

***

      — Я сегодня ещё и в ночь, так что смену можно особо не сдавать, — хмыкнув, я кинул пакетик чая в чашку и налил кипятка. Костя, заменявший нашего терапевта, хмыкнул.       — Вот до чего доводит жадность.       — Доброта.       — Тоже ни к чему хорошему не приводит, — он надел свитер и широкими шагами направился в чистый стационар, чтобы с воодушевлением и шутками рассказать мне всё про пациентов. Животные не понимают речи, поэтому нам попроще, чем гуманным врачам. Мы можем шутить о пациентах. Например, у Малыша с завода маленький член, и если ему всё-таки ампутируют заднюю лапу, то будет совсем грустно. Вообще, да, мы очень часто шутим про члены. Даже не знаю, может потому, что большую часть недели, а значит и месяца, спим от силы четыре часа? А всё остальное время нас перемалывает так, что на личную жизнь остается слишком мало времени. Мы ссоримся с женами и мужьями, с парнями и девушками из-за работы. Точнее, из-за любви к ней большей, чем к человеку. Но это такая работа.       — Капать никого особо не надо, пара растворов у всех осталась. У Гранта следить за мочеиспусканием, днём моча была цвета темного пива. У Малыша обработки и линкомицин в шесть утра. Здесь и здесь обработки. Здесь метрогил. Здесь панкреатит и рвота, так что пока не кормите её. И йорка тоже не кормите, его завтра будут открывать.       Он говорил и говорил про всех вместе и каждого в отдельности, а я делал пометки в блокноте от Purina, который уже давно достался мне на конференции. Обещалась бурная ночь, но, скорее всего, удастся поспать хотя бы пару часов. Тем более, что у меня есть ночной помощник.       Наконец Костя закончил и, напомнив, чтобы я звонил ему с вопросами в любое время, ушёл обуваться. Он захватывал с собой до продольной половину клиники из тех, кто не на машинах. Не так давно и я бывал его пассажиром. Да и не только его.       — Напиши мне листок на двадцать животных, прими оборудование, и пойдем на приём, — сев в смотровой за стол, я принялся аккуратнее переписывать себе всё, что нужно сделать за ночь, чтобы потом просто ставить плюсы и не заморачиваться с памятью, потому что ночью она, бывает, подводит.       Это был несложный приём. По крайней мере, поначалу мне так казалось. Перелом лучевой и локтевой костей. Панлейкопения. Острая задержка мочи. Я уже собирался начинать заполнять рапорт, как в дверь снова позвонили. Взгляд на часы. Половина первого.       Это была пара. Женщина и мужчина со свертком из одеяла и пакета. В этом свертке лежал котенок сфинкса, измазанный в уже высохшей и начавшей трескаться крови. Оказавшись на столе, он сразу стал вытягиваться в децеребральную позу, и я понял, что мы мало что сделаем.       Мелочи жизни. На голову и грудь малышу наступил ребенок. Впрочем, много ли надо костям котенка, чтобы сломаться?       «Только бы лечение не обошлось нам дороже кошки, — нервно сказала хозяйка, и я вежливо улыбнулся. — Один залог семь тысяч. Почти за столько мы её купили».       Мелочи жизни. Мы реанимировали её. Посадили в кислородную камеру. Подключили и начали внутривенное вливание глюкозы и других, безусловно, восхитительных веществ, которые, может, и помогли бы. Никогда не знаешь, насколько сильным окажется организм. Наша задача как врачей — лишь подтолкнуть его в правильном направлении, скорректировать. Мы никогда не выполняем его работу.       Мелочи жизни. Она так и не сменила позу. Температура её опустилась до жизненного минимума. Дыхание сначала стало брюшным. Затем начало редеть. Адреналин, дексаметазон не могли ничего изменить. Конечности вытянулись и напряглись так, что согнуть их стало сложно. Кошка умирала, а в соседней клетке миттельшнауцер с аппетитом поедал свой паштет. В клетке ниже — чихуа выкусывала воображаемых блох. Я стоял перед ней и боролся с желанием погрузить в наркоз и эвтаназировать, чтобы не мучить. Почти сдался, когда сфинкс дернулся последний раз и начал расслабляться. Она больше не дышала. Сердце остановилось. Под её тело потекла струйка ярко-жёлтой мочи. Фуросемид.       — Мне её паковать?       — Да, только в морг пока не клади. Вдруг за ней приедут.       За ночь я так и не дозвонился до владельцев. Увы, они то не хотели брать трубку, а то и вовсе выключили телефон. И работа ждала.       В пять я зашёл в котельную, чтобы убрать у Пальмы, которая ещё сидела у нас после операции, и заодно обработать её лапу. Она терпеливо сидела, пока на рану лились перекись и хлоргексидин. Только на террамицине она дернулась, всё-таки он на основе спирта, и ярко-синее пятно расползлось по моей руке выше перчатки. Там же располагались бесконечные кошачьи порезы, след собачьего укуса ближе к локтю, который перекрывала татуировка. Но я-то знал, что он там есть.       Я очнулся только когда Пальма забрала свою лапу и, устроившись в ногах, положила голову мне на колено. Такая же печальная, как я, но куда более добродушная и очаровательная. Честно говоря, мне кажется, что она даже куда симпатичнее меня.       Мы сидели так минут двадцать, наслаждаясь обществом друг друга. Я наложил повязку, кинул перчатки в мешок и вышел, глубоко вдыхая холодный зимний воздух. Порой всё-таки жизнь стоила того, чтобы её проживать. Возможно, даже сейчас.