Корвалол
20 января 2018 г., 10:27
Наклонившись к потоку воды, я смыл пену с волос и тряхнул головой. Прохладные ручьи текли по лицу, придавая толику бодрости, но даже после долгого сна её было маловато. После суток тяжело прийти в себя. Голове пищат инфузоматы, поёт дверной звонок, кто-то скулит или мяукает. Клиника срастается с тобой. Даже придя домой и набив живот чем-то сытным, лежишь в постели и думаешь о пациентах, о лечении, о диагностике. Иногда тебе звонят и консультируются. Конечно, извиняются за беспокойство, но после звонка тоже сразу не уснёшь. И снова думаешь, думаешь, думаешь.
Я промокнул лицо полотенцем и посмотрел в зеркало на своё уставшее лицо. На лбу скоро прорежутся морщины. Хотя для тридцати лет я ещё неплохо сохранился. Под глазами тёмные отёчные мешки. Зря мы всё-таки напились чая с сушеной рыбой. Крылья носа воспаленные, красные и шелушатся. Наверное, я простыл, только еще не подозреваю об этом. Я ощерился, обнажая зубы. Начинают желтеть от кофе и сигарет, но в целом более, чем презентабельно. Опять же, для тридцати лет.
В универе этот рубеж казался мне таким основательным, важным. Вроде как я должен был превратиться во взрослого умного человека, высококлассного специалиста, который знает ответ на большинство вопросов. Однако сейчас, перешагнув рубеж, я чувствую себя таким же парнем, каким был. Может, более усталым. Да, определенно более усталым.
Я поскрёб грудь и с удивлением заметил, что в тёмной поросли появился бесцветный предатель. Он торчал из смуглой кожи, серебрясь в свете лампы. С другой стороны, мой отец начал седеть в двадцать. Я обыграл его на десять лет, что немало.
Я тщательно вытер волосы и пошёл одеваться. Как раз за то время, как соберусь, волосы подсохнут, можно будет их попытаться расчесать и хоть немного убрать со лба. Надо бы постричься, но под машинку я выгляжу, как заключенный. А для какой-то более сложной стрижки у меня пока не достает фантазии. Так что сейчас я больше похож на латиноса, подрабатывающего стриптизёром. Ну или моделью. С этими тёмно-каштановыми вьющимися прядями, то и дело спадающими до бровей, и короткой бородой.
Сначала высокие чёрные носки. Чтобы голеней наверняка не было видно, когда я сяду. Затем прямые синие джинсы. Никаких дыр или потертостей. Чёрная рубашка. Серая вязаная кофта с большими пуговицами, которые уютно заходят в свои петельки. Еще раз вытерев волосы полотенцем, я расчесал с их, с сожалением отмечая, что на расчёске остаются тёмные волоски. Всё-таки нервное напряжение — это не мелочи. Ударяет по всем системам, как ни выкручивайся.
Почесав напоследок тугой щенячий живот, я пошёл обуваться и влезать в пуховик. Андрей, наверное, уже выходит из своей квартиры на Чекистов, спускается по тёмному подъезду и выходит на ещё более тёмную улицу, несмотря на то, что только пять часов. Это зима. Замотавшись в шарф, я вышел из квартиры, сбежал вниз по лестнице, громко стуча каблуками ботинок по бетону, и залез в машину. Это, конечно, не БМВ с автозапуском двигателя, но хоть какие-то колеса. Фары осветили безлюдный двор и полуразрушенную детскую площадку. Дождавшись, пока двигатель прогреется, я выехал из двора.
Андрей стоял в холле кинотеатра, уже без куртки, с небольшим рюкзаком на плече. Его волосы слежались от шапки и теперь выглядели немного грязными. Он был гладко выбрит, и лезвие срезало верхушку зажившего, видимо, прыщика, так что теперь на его нижней челюсти была небольшая алая ранка. И он всё равно был прекрасен.
— Привет, — Андрей обернулся, и на его лице появилась широкая улыбка. — Ты взял билеты?
— Ага, шестой ряд. Чтобы не задирать голову, но и не щуриться. Выглядишь не очень выспавшимся, — он обеспокоенно оглядел моё лицо, но осёкся и перевел взгляд куда-то в сторону.
— Доброта редко заканчивается чем-то хорошим. Если это не доброта к животным, — я пожал плечами и расстегнул пуховик. — Мне надо раздеться. Будем брать что-то попить?
Нам обоим явно было неловко, и меня радовало только одно — мы оба чувствуем одно и то же. Равенство. Минут двадцать ушло на то, чтобы сдать куртку и выстоять очередь к буфету, где я взял себе побольше газировки (мое отёкшее лицо это особенно оценит) и начос с сальсой. С тех пор, как в этом кинотеатре стали продавать начос, я брал только их. Андрей выбрал классику — кола и сладкий попкорн.
Мы смотрели фильм, соприкасаясь локтями и предплечьями. Фильм был хорош, но происходящее в моей жизни не располагало к внимательному просмотру. Я вспоминал долгие вечера, полные объятий, заказанной еды, красного вина. Вспоминал фигуру за окном в чернильной ночи. Стук камешков в окно. Вспоминал прикосновения. Как же легко ему удается выводить меня из равновесия. Один звонок, и я уже весь дрожу.
Андрей то и дело поворачивался ко мне, и я чувствовал его взгляд на моем лице. Но не поворачивался в ответ, чтобы не смущать.
После мы прогулялись. Разговаривали о том и об этом, не только о медицине или чём-то личном. Я изо всех сил оберегал от его любопытства ту часть меня, какую показывать не стоило. Пинал комки мокрого, тающего снега, то и дело задирал голову к грязновато-непроглядному небу с заревом от далеких заводов. Растирал ладони. Даже смеялся.
Около девяти мы вернулись к кинотеатру, и я открыл перед ним дверь машины, чтобы подбросить до дома. Всего остановка, но лучше, чем идти пешком по темноте в нашем городе заводов и гопников. Это, конечно, не самый опасный район, но всё же.
На прощание он долго смотрел на меня своим ласковым и растерянным взглядом, а я уже понимал, что за этим взглядом крылось, но только улыбнулся и пожелал ему спокойной ночи. Не мог наскрести в себе достаточно эмоций, чтобы ответить ему тем же ласковым и растерянным взглядом.
***
— Ты видел стаффа весом семнадцать килограмм? — Ксюша загадочно улыбнулась, наблюдая за моей реакцией. Я сказал, что видел, конечно, щенков. — Нет, взрослого стаффа. Сходи в инфекцию, посмотри. Движимый любопытством, я стряхнул с груди крошки пирога и пошел смотреть на подобное чудо природы. Чудо хотя бы потому, что стафф должен весить килограмм на десять больше. А для собаки, пожалуй, это как тридцать килограмм для человека. В инфекции пахло кварцем, дезинфекцией и псиной. Утром забрали парвовирозного щенка, и, наверное, едва успели убрать кварц, как произошло новое заселение. На этот раз не парво. Это была палевая сука, не меньше шести лет, мало похожая на стаффордширского терьера в привычном его понимании — бочонок на ножках, сильная мускулистая шея, крупная голова. Это был скелет, затянутый в палевую шкуру с загнанными, бесконечно грустными янтарными глазами. Скелет повилял хвостом и повернулся на бок, подставляя серовато-розовый живот. Место, которое должно быть петлей, раздулось, покраснело и тянуло на образование весом килограмма в полтора. От её-то семнадцати. Венерическая саркома? — Правда, красавица? — Миша зашел тихо, держа в руках несколько свежих растворов. — Эта хреновина у неё проросла в матку, мочевой. Янка её нашла, когда она жрала палые листья. — Эвтаназия? — Химия. Я вздохнул и вышел. Обычно в инфекции сидели животные, дожидавшиеся эвтаназии. Во-первых, в инфекции редки посетители. Во-вторых, инфекции смертникам не страшны. В-третьих, мы к этому привыкли. Точного пути заражения венерической саркомой у собак не выявлено, помимо полового, естественно. Так что подтекающая из петли геморрагическая жидкость вполне может быть неплохим источником инфекции. А Янка не в первый раз берется за подобных собак. Взять хотя бы Лохматого, у которого можно добиться разве что спинальной ходьбы на задних конечностях, и то вряд ли. Ничего, живет в её приюте, гоняет на коляске. Я вернулся в ординаторскую и сел на диван, пытаясь как-то расположить в голове всё это, и наткнулся взглядом на Андрея, читавшего что-то из нашей библиотеки. — Видел стаффа семнадцать килограмм? — он поднял на меня глаза и кивнул. — Даже помогал делать УЗИ. Жесть, да? — Еще какая, — убедившись, что если он знает про собаку, то про неё знают все, я откинулся на спинку и прикрыл глаза. До конца смены оставалось пять часов.***
— Что читаешь? — Вика села на подлокотник дивана и, подавшись вбок, внимательно уставилась на меня. В её тёмных глазах сверкала игривость, но игривость усталая, сказывалась близость конца смены. — «Каренину», — я закрыл вкладку в телефоне и ответил на её взгляд. — Последнее время я так часто читаю Толстого, что скоро он начнет мне сниться, а после моей смерти наваляет мне по самое не хочу. — Думаешь, ему неприятно такое внимание? Сколько сейчас читает Толстого, — она усмехнулась и отошла к холодильнику, чтобы достать оттуда эклер и с жадностью проглотить его вместе с нежнейшим кремом, запахом давно разрезанного и уставшего от ожидания лимона. — Там, кстати, на эвтаназию приехали. Панкова, кот Кузьма. Помнишь их? — я кивнул. — Заберешь сам? — Заберу, — бросив телефон на диване, я рывком встал, как всегда удивляясь силе мышц, которые заставляют это тело двигаться, и пошёл в приёмную. Людей, животных, было много, но Кузьму я видел последний раз вчера, так что ещё помнил его хозяйку в лицо. Мы зашли в оранжевую смотровую. И она разрыдалась. — Я… Я просто… — новая волна всхлипываний прокатилась по комнате, и я почувствовал, как что-то внутри меня сжимается от жалости к ней. Не к коту, с ним всё понятно, смерть принесет ему спокойствие и счастье, насколько кошки способны это ощущать. Особенно по сравнению с той жизнью, какой он жил сейчас. — Принести водички? Может, корвалолчику? — она отчаянно замотала головой, как будто в принятии успокоительного было что-то постыдное по отношению к горю, и я вздохнул, думая, как бы подобраться к нужной теме. — Как он себя чувствует? — Он... — всхлип. — Он уже даже голову не поднимает. Я пыталась кормить его со шприца, но он не глотает. Только смотрит этими огромными глазами и лапы у него вытягиваются. — Вы хотите покончить с этим? — она растерла красное мокрое лицо дрожащими ладонями и закивала. — Давайте обговорим все тогда, — я открыл его карту и принялся считать. — Эвтаназия обойдется в семьсот рублей. Будете оставлять на кремацию? — она снова кивнула и закусила костяшку пальца, — Кремация на его вес будет семьсот сорок рублей. Итого тысяча четыреста сорок рублей. Давайте подпишем документы. — Я хочу быть с ним. — Что? — я поднял лицо от бумаг и непонимающе уставился на нее. — Я хочу быть с ним, когда это произойдет. Он же… он же испугается. Он не захочет быть один. — Послушайте. Вам не стоит этого видеть. Мы дадим ему наркоз. Он уснет и ничего не будет чувствовать. Одиночества тоже. Просто уснет и все. Вам не стоит видеть этого, — я пытался добавить в голос побольше успокоительных ноток. — Я видела наркоз. — Смерть отвратительнее, чем наркоз. Его вырвет. После того, как наступит смерть, он может обмочиться. Таким Вы его хотите запомнить? Или всё-таки живым? — закончив заполнять, я развернул листы к ней. — Где галочки. Оставить Вас минут на пять с ним? Она подняла на меня лицо, из которого буквально выскакивало «А можно?!», так что я кивнул и вышел из смотровой, оставшись около двери, чтобы туда никто не зашел. Ничего не было слышно, но мне это и не нужно было. Мимо прошел Андрей. — Иди сюда, — я приблизился к его уху и прошептал. — Готовь на эвтаназию. Он кивнул и быстро пошёл в сторону операционной, где лежали наркозные препараты. Дождавшись положенного времени, я постучал и вошёл в смотровую со скорбным лицом. Она всё ещё стояла у переноски и гладила кота. Обычный чёрно-белый кот, правда, сильно исхудавший за время болезни. Неудачный летун, ударившийся головой при падении. — Ему точно будет не больно? — она торопливо вытерла слезы. — Точно, — я взял переноску. — Проходите на регистратуру.***
— Последнее время очень много эвтаназий, не находишь? — Андрей кивнул, набирая в шприц лидокаин. Кот, уже уснувший, лежал на столе в инфекционном стационаре. Ему уже все равно. — То за две-три недели ни одной, а теперь как с цепи сорвались. — Каждый раз тяжело, — он вздохнул и выпустил воздух. — Так и должно быть, — я открыл катетер и отошёл немного в сторону, чтобы не мешать Андрею. — Ну давай, несущий смерть. Кот задергался. Его дыхание стало прерывистым. А мы стояли над ним, две тени в синих робах, и наблюдали. Андрей шумно сглотнул, и на наше с ним подвешенное состояние откликнулся щенок чихуахуа с парво, который лежал уже вторую неделю. Приплясывая, кроха заскулил, требуя внимания и одновременно страшась нас. В любом случае, погладить его мы не могли, ибо возились с «чистыми» животными. Он замер, и я принял из рук Андрея стетофонендоскоп. Тишина. Только слышно, как бежит по сосудам моя собственная кровь. Пока ещё бежит. — Готов. Можешь паковать. Он на кремацию. Я вымыл руки и вышел из стационара. Через рентген, через коридор, в ординаторскую, чтобы поставить чайник и напиться чая так, как будто там градусов сорок, не меньше. В последнее время я всё тяжелее переживаю эвтаназии. Возможно, из-за моего состояния. Возможно, из-за того, что моя жизнь неотвратимо меняется, и я не могу с этим ничего поделать. Возможно, меняется она из-за Андрея. А возможно, что и из-за него. Кто знает. В любом случае из-за этого всего я просто стою на месте и дрожу, как какая-нибудь маленькая собачка. Кошмар.
