Может, лидокаин по венке?..

      Зеркала, они всегда обманывают. Ты можешь встать рано утром, когда ещё не ушла ночная свежесть, и пройтись к зеркалу, выпрямиться в полный рост, и увидеть не себя. Нет, совершенно не себя. Из глубины комнаты, конечно, не твоей, на тебя будет смотреть человек, лишь отдаленно напоминающий тебя. Зеркала любят насмехаться, причем, делают они это весьма и весьма умело.       Вот, к примеру, дома ты совершенно обычный, в меру некрасив, в меру хорош собой. Иногда в таком виде можно даже выйти на улицу. В отражениях витрин, луж и прочих зеркальных поверхностях, то вообще объективно прекрасен. Однако в примерочной магазина, где стоит такое же зеркало, как и у тебя дома, ты невыносимый урод. Зеркала никогда не открывают правды.       Кстати, кто-то считает, что можно подобно Алисе зайти внутрь и оказаться в чудесной стране, где все шиворот-навыворот, все страньше и страньше, чудесатее и чудесатее. Это ложь. Иначе почему мой лоб так сильно болит от попытки шагнуть в эту страну.       Я уже минуты три смотрел на себя в ординаторской, и понимал, что могу различать свое тело только отдельными кусками, а не целиком. Вот рука, вот нога, вот глаза, ухо... А вместе все это расплывается почему-то.       - Будешь кофе? - Сима поставила чайник и плюхнулась на диван, удобно устроив ноги на стуле. С тех пор, как диван перестал раскладываться, много народу на нем не помещалось. Я кивнул и, достав телефон, стал проверять запись на прием, одновременно перемещаясь к подлокотнику, чтобы сесть. После десяти часов работы ноги не слишком слушались.       - Ты видела Андрея? - записи не было, так что я позволил себе потянуться и, устроившись рядом с Симой, прикрыть глаза.       - Он в инфекции с Аней. По крайней мере, она при мне его туда звала.       Мы замолчали. Слышно было, как кто-то ходит вне ординаторской, что-то двигает, печатает, разговаривает, как звонит телефон на регистратуре, как хлопает дверь. За окном чирикали воробьи, было темно и мерно падал снег. Из окна дуло, так что под табуретом, на котором лежали Симины ноги, стоял обогреватель, дующий горячим воздухом. Было хорошо.       - Никита Александович, - около моего уха оказалась рука с телефоном. - Борытко по Ричу.       - Здравствуйте, - я приложил трубку к уху, но сил открыть глаза не было, так что говорил так.       - Здравствуйте, как там Ричик? - высокий женский голос заставил поморщиться, но профессионализм был выше, так что голос мой остался все таким же ровным и сосредоточенным, как будто я только и занят тем, чтобы следить за тоем с гидроцефалией.       - Сделали ультразвуковое исследование, контрастную рентгенографию. Все-таки это гидроцефалия. В целом состояние без сильных изменений. Уже отошел от седации, покушал, попил, помочился. Температуру держит, глюкоза в норме.       - Еще не какал? - в ее голосе отчетливо слышалась дрожь.       - Пока нет.       - Он все еще ходит по кругу?       - Да, неврологическая картина сохранилась после выхода из седации. Но ведь и седация - это не лечение. Она нужна была нам только для диагностики. Приходите навестить его, и тогда все подробно обговорим. Я передам трубку регистратору, и Вы сможете записаться, чтобы я полноценно уделил Вам время.       - Он же будет жить?       - С такой патологией может быть довольно долгая жизнь. Я не могу дать гарантий, это все-таки живой организм, а не машина. Но сейчас его состояние, за исключением неврологических симптомов, хорошее. Он ест, пьет, активен, просится на руки постоянно, так что хочет жить. И Вы должны поддерживать его в этом и не расстраиваться, собаки очень хорошо понимают эмоции людей. Если вы будете нервничать, то и он будет.       - Да-да, конечно... конечно... Давайте, я запишусь...       - Секунду, - все-таки открыв глаза, я рывком встал и пошел на регистратуру, чувствую себя полностью и окончательно разбитым. Зря все-таки так хорошо присел. - Ксения, запишите, пожалуйста, на прием.       Отдав трубку, я пошел обратно, пока меня не зазвали помогать. Мозги никак не хотели собираться в кучу, растекались, как плохо приготовленное желе.

***

      -Дождись меня, я уже сейчас выхожу, - Андрей подпрыгивал, натягивая узкие штаны. Сима, стоя к нам лицом, расправляла аккуратно сложенную зеленую рубашку, которая невероятно подходила ее глазам. Аня пыталась расположить контейнеры в рюкзаке так, чтобы уместилось все. А я уже стоял полностью одетый, наблюдая за тем, как собирается Андрей.       - Пойду машину погрею. Кого еще подкинуть?       - Меня до Комсомолла, - Сима улыбнулась, и я кивнул.       На улице было холодно. Метель кружила хлопья снега, таскала их по кругу, а затем бросала, как капризный ребенок. Где-то вдалеке лаяла собака, и ей отвечали другие. Сев в машину, я завел двигатель, включил фары, и под его мерное рычание принялся смотреть, как в желтом свете крутятся белые шмели.       - Чур, я вперед, - весело сказал Андрей, уже открыв дверь. Дохнуло холодом, и в салоне ненадолго закружился снег. Сима упала на сиденье сзади. И мы покатились по отвратительной дороге. Все мое существо превратилось в попытку не раздолбать машину окончательно, и все равно что-то где-то скрипело. Давно бы съездить посмотреть, но с этой работой не найдешь времени даже поесть иногда.       До Комсомолла меньше десяти минут пути, но Андрей весь извелся, дожидаясь, пока Сима попрощается и выйдет на остановке. Наконец мы остались вдвоем, и он сказал:       - Как твоя собака?       - Ест, пьет, срет, ссыт, грызет. Отличный щенок, - я ухмыльнулся, и ненадолго повисла тишина. Слышно было только, как гудит двигатель, шуршат по стеклу дворники и что-то сзади раздражающе скрипит. - Не хочешь завтра, например, зайти? Посмотришь, как он вырос, - осторожно предложил, имея ввиду совсем не щенка и не посмотреть. Судя по звуку Андрей улыбнулся.       - Было бы здорово посмотреть на него, - сказал он, имея ввиду точно не щенка. - Принести пиццы? Посмотрели бы фильм.       - Лучше красного сухого. С едой я разберусь.       - Ну отлично. Тогда напиши мне, во сколько. И адрес.       - О'кей.       Дальше мы ехали в молчании, думая каждый о своем. По крайней мере, лицо у него было вполне себе одухотворенным и годилось для картин эпохи Возрождения. Иногда мне кажется, что если бы я умел рисовать, то было бы проще. Я бы запечатлел столько всего, для чего не нашлось в нужный момент фотоаппарата. Или то, что фотоаппарат заснять не в состоянии.       Есть такой феномен - синестезия. Некоторые люди видят звук, или чувствуют вкус цвета. Один раздражитель действует на разные рецепторы и воспринимается сразу двумя или более анализаторами. Например, среда может быть лимонного цвета, или цифра пять - пахнуть свежим горячим кофе. Вариантов множество. И я бы очень хотел понять, как это ощущается, потому что даже попытки нарисовать свои чувства - был у меня такой этап психотерапии - заканчиваются полнейшим провалом, я сижу над листом и не понимаю, чего от меня хотят.       Впрочем, чувства и без зарисовывания - крайне сложная материя. Было бы куда проще, если бы в голове загорались карточки с названиями эмоций или чувств, чтобы не сидеть и гадать, а тем более - не обманываться по их поводу. Но это мечты.       - Ну что, пока, - Андрей отстегнулся и посмотрел на меня. Долго. Свет фонарей и вывесок отражался в его глазах и будто бы кружился, как в какой-нибудь красивой, но слезливой мелодраме. - До завтра.       - До завтра, - я улыбнулся ему, и он вышел. В машине остался запах его дезодоранта "Axe", и я медленно втянул в себя воздух, наверное, впервые за долгое время наполнив легкие полностью. По телу прошлась дрожь, как будто крошечные мокрые мышки пробежались по позвоночнику. Я закрыл глаза, выдохнул, открыл их и вырулил на проспект.

***

      Играла музыка, Моцарт, если быть точнее. Я стоял у плиты, заканчивая готовить соус болоньезе, который уже сводил с ума мой голодный желудок и заставлял щенка караулить у меня в ногах и мешаться. Сколько раз я уже его обматерил за эти сорок минут?.. Доходил шестой час. Андрей должен был вот-вот придти, так что я чувствовал тяжесть в груди и напряжение в паху.       И когда зазвонил мобильный, я без задней мысли ответил, даже не взглянув на экран. А ведь надо было, потому что по ту сторону гаджета был явно не Андрей.       - Привет, - змейка снова проникнула в мозг. - Как дела?       - Прекрасно, - я проглотил ком в горле и выключил конфорку. - А твои?       - Холодно немного, знаешь. Выгляни в окно на кухне. Я знаю, что ты там, - его голос заставил мое дыхание сбиться, а сердце - заколотиться так отчаянно, что и до приступа было недалеко.       - Зачем? Я думал, мы уже давно все обсудили. Ты сам хотел...       - Выгляни в окно, - мягко, настойчиво и словно с улыбкой продолжал он, как всегда разрушая любое мое негодование этой своей вкрадчивостью и не отлипающей от губ сладостью. Вздохнув, я переступил через собаку и подошел к окну. Внизу, в палисаднике в сером от темноты снегу горело ярко-желтое сердце, а самом центре его виднелась рослая черная фигура. Черный человек, черный, черный... Одну руку он прижимал к голове, видимо, держал телефон, в другой было что-то объемное, отсюда не разглядеть. - Привет. Пустишь меня?       Зазвонил домофон, и мое тело дернулось, как от удара электричеством. Я сбросил вызов, выключил мобильный, и только в прихожей, открывая входную дверь для Андрея, увидел, как сильно дрожат мои руки. За минуту, в течение которой он поднимался, я успел рухнуть в угол прихожей, закусить пальцы и безмолвно закричать, встать и вернуть на лицо более-менее приятное выражение. К тому же отважным охранником в ногах стоял щенок.       Где-то через час, слегка пьяные, мы сидели на моей кровати, досматривая "Лемони Сникета". Горячий бок Андрея, затянутый в тонкий пуловер, прижимался к моему. Из-за вина, смешанного с препаратами, в голове начинал сгущаться туман, а ноги уже и вовсе начинали слегка отниматься, так что вряд ли я смог бы бодро встать. И именно в таком состоянии я решился на проверенный киношный прием: зевнув и потянувшись, я устроил руку у Андрея на плечах, и тот с готовностью, будто только этого и ждал, в ответ устроил голову у меня на груди.       Не прошло и четверти часа, как мы смотрели друг в другу в глаза. Сладкая дрожь пробегала по моему тело, заставляя мышцы сжиматься от удовольствия и предвкушения. От него пахло ужином, вином, сигаретами, одеколоном и, конечно, дезодорантом. В глазах была поволока, пьяная или страстная - уже неважно. Наконец, я не выдержал и, как-то прерывисто выдохнув, коснулся его губ своими.       Поцелуй получился скомканным. Его губы были сухими, покусанными. Влажный, горячий и шершавый язык щекотал небо, и я периодически вздрагивал от этого странного ощущения. Как я рухнул на кровать спиной, и он оказался сверху, не помню. Помню только, как его губы исследовали мою шею, а я вздрагивал и стискивал его в объятиях. Помню, как положил его палец себе в рот, кожа была соленой, и как он улыбнулся, глядя мне в глаза. А потом мы оказались голыми, и в полумраке смотрели друг на друга с восхищением. Правда, сначала я не знал, как ему сказать, а потом было уже как-то поздно.       Утром, когда все выглядело серым и персиковым одновременно, я лежал на боку, наблюдая за тем, как движется его спина от дыхания. Андрей спал, отвернувшись от меня, на животе, а на его ягодицах устроил голову щенок. Мышцы болели. Щипало спину. Перед сном в зеркале я видел красные полосы там. Было тоскливо и счастливо одновременно. Наконец он перевернулся на спину, сгоняя с себя собаку, осоловело моргнул и повернулся ко мне.       - Доброе утро, - на щеке отпечаталась подушка, волосы стояли дыбом от засохшего пота. Я придвинулся ближе и поцеловал его, даже не морщась от запаха не чищеных зубов.       - Наконец-то солнце проснулось.       Он улыбнулся, устроился уютнее и уставился на меня одним глазом, видимо, все еще хотел спать.       - Что?       - Ничего. Я просто думал, что проснусь у себя, а завтра поеду на работу и буду пускать на тебя слюни, - улыбка стала шире. - Впрочем, я все равно буду завтра пускать на тебя слюни.