Carousel

      Прошла неделя с того момента, как я тут лежу. И я даже рад, что уже выписываюсь, ведь мне надоело это довольно скучное место. Да, меня часто навещал Тёма и родители, но утром, во время тихого часа и вечером мне было нечего тут делать. Медсёстры запрещали мне одному ходить по коридорам больницы, мне приходилось сидеть в палате со своими новыми соседями, которые, к слову, были очень классные мужики, научившие меня мухлевать в разные игры, чтобы выигрывать, если играешь на деньги. Только я не знаю, пригодится ли это умение в жизни.       О том, что я в больнице, родителям сказал Дэпо. Но он промолчал, что я исполосовал все руки. Артём сказал им, что я попал под машину, даже не заметив, на какой свет идёт. И что спас меня, вызвав скорую.       Родителям, кстати, понравился Тёма, они посчитали его воспитанным и образованным юношей, приятным на общение, который определённо на меня хорошо повлияет. Ох, родители, а если вы бы узнали, что ваш сын стал из-за этого парня по мальчикам, то как вы бы реагировали на Артёма?       В день выписки было много ненужной беготни. Мать собирала всю еду, которую она приносила мне, все вещи, которые я даже не носил. Дэпо, решивший мне помочь, так как у отца какая-то деловая встреча, бегал со мной за выписками по врачам.       Когда наконец-то все врачи были пройдены и выписка была получена, мы втроём отправились ко мне домой. Мать только недавно получила права, но водила уверенно, замарав только с парковкой.       Дома мы пили чай, общаясь. Мама даже достала наши старые альбомы, показывая мои детские фото, отчего мне было стыдно.        — Ой, а это Глеб в ванне купается, — улыбнулась эта женщина, которая всем моим знакомым показывала эти фото, умиляясь. Я же, краснея, следил за реакцией Тёмы. Он улыбался и иногда смеялся с моих фото.        — Ну мааам, — я обиженно посмотрел на мать, которая, похоже, не видела моего смущения, доходя уже до того альбома, где я постарше.        — Ой, а тут он у нас футболист, — она показала нам фотку, где я пытался сделать трюки с футбольным мячом. В тот день я так смешно упал, когда мать сфоткала, кстати, в альбоме где-то это есть. — О, а тут он упал, когда делал какой-то трюк с мячом, — мать усмехнулась, а за ней и Артёмка, смотря на нелепого меня. Даже не знаю, зачем она сделала это фото тогда.       У мамы зазвонил телефон, она отошла поговорить, оставляя нас вдвоём.        — Ты милым был в детстве, — нарушает тишину Дэпо.        — Неправда, — говорю я, вспоминая своё детство. — Знаешь, я был мелким пиздюком, который делал то, что хотят родители. Хотел длинные волосы, но мне запрещали, делая эту уродскую причёску. Хотел заниматься футболом, но отец сказал, что я косой и из меня ничего не выйдет. Тогда я и ушёл. Хотел заниматься граффити с парнями нашего района — нельзя, это не искусство, а вандализм…        — Глеб, — мою попытку выговориться прервала вошедшая в зал мать, — Я поеду к папе, не знаю, когда вернусь. Так что не скучайте тут, хорошо?       Я лишь кивнул, провожая собирающую мать взглядом. Когда послышался звук закрывающейся двери я понял, что теперь мы вдвоём. В этой пустой квартире, в которой я не хотел сейчас быть.        — Пошли на улицу, не хочу тут находиться, — сказал я Артёму.       Быстро одевшись, я решил пойти туда, где я не был года 2 или 3. Заодно встречу своих друзей. Спустившись, я начал вспоминать, где находится то самое место, где любили тусоваться хиппи, эмо, рокеры, скейтеры и граффитисты. В том месте не было дискриминации, никто никого не бил, все жили дружно, словно семья. Когда было тепло, в этом месте жили подростки, у которых были проблемы с родителями. Так делал и я когда-то, когда нужно было сбежать от нравоучений и частых криков и, иногда, даже побоев.       Мы шли где-то двадцать минут, пока не оказались у знакомого завода. Это значило, что нам оставалось только дойти до леса, возле которого находился заброшенный двухэтажный дом, похожий на сталинку. Таких домов тут было несколько, но остальные уже были почти разрушены и стары, а этот заброшен не так давно. Как я помню, там осталось много вещей, одежды, мебели. Можно было увидеть даже закатки и виниловые пластинки, если постараться. Это место нравилось всем, тут все делали, что хотели.       И вот, наконец-то мы стояли возле дома, на котором как всегда висела табличка, которую сложно было прочесть. Как всегда окна были закрыты полиэтиленовыми пакетами, хотя, я никогда не понимал, зачем они.       Артём всё это время шёл рядом со мной и молчал, о чём-то думая. Загадочный он всё-таки человек. И я хочу разгадать его тайну.        — А что это за место? — подал голос Артём, осматривая здание.        — Это место для всех. Или, как называют его местные — бульвар разбитых сердец, — усмехнулся я, открывая старую скрипучую дверь с осыпавшейся краской и нарисованной анархией вверху.       Я повёл Тёму вверх по лестнице, на чердак, где обычно собирались мои друзья. Как всегда, на лестнице стояли открытые или запечатанные бутылки с алкоголем — бери любую и пей, не задумываясь.       Наконец-то мы стояли у двери чердака. Слышались звуки гитары, кто-то играл песню Ляписа. И чей-то знакомый голос. Кажется, это был Ромка — парень из Беларуси, который переехал в Москву с родителями. Когда он с ними ссорился, жил тут. Его тут всегда все знают и любят его песни под гитару у костра.       Когда наступила тишина, я открыл дверь. На диванах, перенесённых сюда с первых этажей, на креслах и остатках от стульев, у костра сидели знакомые и незнакомые люди. Они все, услышав скрип старой двери, повернулись на источник шума. Кто-то, узнав меня, подбежал и обнял, крича о том, что я сучка. В этом человеке я знал Сашу — женскую версию себя. Эта девочка была моего возраста и мы с ней были очень похожи. Нас даже путали часто, когда мы оба были в солнцезащитных очках, что было очень странно.        — Вы кто? — спросил Ваня, не узнав меня.        — Ванюх, ты идиот? Это же Фара. Ну, Фараон, — закатила глаза Саня.        — Опа, Америкос приехал. Давай, садись к нам. И друга своего прихвати, — улыбнулся Ромка, приглашая нас сесть.