Хрупкие тела

Впрочем, к приходу Тэгуна произошедшее накануне стало казаться бредом. Просто я сильно испугался, очень соскучился по Хагёну-хёну, вот сознание и устроило мне цирковое шоу. Ну в самом деле, не мог же Хагён разговаривать со мной во сне? Бред. Вот только непонятно, успокаивало это или наоборот, пугало. Нет, связь между вампиром-создателем и его ребенком всегда было очень сильной, но не настолько, чтобы можно было общаться во сне. Я весь день (для людей это было ночью) провел один — просто лежал ничком на койке и ничего не делал. Потом заявились врачи, хотя обычно меня самого таскали наверх, в лабораторию. Проверили руку, наложили новую повязку, ушли. Потом накормили кровью. Потом… Наверное, это прозвучит жалко, но я стал с нетерпением ждать визитов Чон Тэгуна. Возможно, это было написано у меня на лице. Кажется, я медленно сходил с ума. Но сидеть в четырех стенах без возможности хоть чем-то себя занять и не тронуться умом очень сложно. Клянусь, я уже был готов сломать что-нибудь — хоть ту же койку, хоть стул, хоть чью-нибудь шею. Когда Чон Тэгун вошел, я не стал на него смотреть. Я ведь и для этого человека не больше, чем просто подопытное животное, верно? Тэгун постоял в камере, а потом выглянул за дверь и что-то сказал охране. Неужели так и уйдет? Просто потому, что я выглядел слишком отстраненным и напряженным? — Принесите теплой воды. И полотенце. Что? Тэгун явно заметил мое замешательство и внимательно посмотрел на меня, прежде чем заговорить. Он всегда так старательно подбирал слова. Любопытная привычка. У Тэгуна что, раньше были проблемы с речью? Или это какой-то сельский говор? — Твое лицо, — сказал Тэгун. Я окончательно запутался. — Что? — У тебя на лице кровь. Что случилось? О, господи. Точно, я же плакал — а ведь был уверен, что стер все следы. Врачи видели все и ничего не сказали! Я пытался вытереть лицо, но одной рукой это было делать очень неудобно — я даже не чувствовал, где именно остались капли. Тем временем охранник вернулся с влажными полотенцами. До меня не сразу дошло, что Тэгун попросил принести их для меня — только когда Тэгун приблизился и сел на кровать — очень, очень, очень нервно. Стук его сердца оглушал и смущал одновременно. Тэгун отвел мою руку от лица. — Что случилось? — повторил Тэгун, вытягивая одно полотенце из стопки. Было заметно, что у него немного тряслись руки. — Не двигайся. Что было делать, как реагировать? Сопротивляться или позволить прикоснуться к себе? Сейчас Тэгун сидел настолько близко, что я мог сделать с ним что захочу: причинить боль, укусить или… да что угодно. А ведь Тэгун видел, как я сломал кровать. Он прекрасно знал, что я в самом деле могу быть опасен. Тэгун стер пятно у меня где-то под подбородком, затем провел полотенцем по складкам вокруг носа, прикрыл мне глаза и мягко — очень мягко — очистил ресницы. Стыдно признаться, но я уже готов был снова разреветься: все это напомнило о том, как Хагён-хён успокаивал меня тогда, сотню лет назад. Черт подери, почему все мысли возвращались к Джехвану? Я вел себя как те стремные персонажи из сериалов, которые годами не могут отойти после расставания с бывшими и постоянно ноют. Я вздохнул, и Тэгун тут же замер. — Ты дышишь. Кажется, в прошлый раз Тэгун тоже обратил на это внимание. Наверное, остатки человеческого во мне забавляли его. — Только ради драматического эффекта. Мокрые полотенца пахли мандаринами. Хорошо, что не розовой водой, иначе Тэгуну пришлось бы иметь дело с рыдающим в три ручья вампиром. А ведь все к тому и шло — Тэгун вел себя как мамочка и явно старался говорить мягко и нежно. Он, наверное, сам был шокирован от всего того дерьма, которое сейчас творилось со мной. — Почему ты плакал? Ох, значит, он в курсе, что вампиры плачут кровью. — Из-за безнадеги, — не знаю, получилось ли у меня улыбнуться, но я старался. Тэгун внимательно смотрел мне в глаза и так долго не отводил взгляд, что я снова вспомнил Джехвана и ночь, когда тот все протягивал руки к моему лицу и пытался дотронуться. Разглядывал мои ладони, водил пальцами по безжизненным венам, впитывал холод кожи. Тэгун поднялся, чтобы выбросил полотенце, но потом, видимо, понял, что в камере нет мусорной корзины. Тогда он просто оставил полотенце рядом со своим стулом и замер. Заминка была очень короткой, но я все же заметил ее: Тэгун посмотрел на стул, но не сел на него, а потом снова глянул на койку — на то место, с которого только что поднялся. На простынях еще остались складки. Подойдет или останется там? Интересно. Тэгун опустился на стул. Что ж, ладно. — Я нашел Джехвана в архиве. Тут же захотелось хлопнуться на кровать и провалиться в сон на тысячу лет, не меньше. — Ты прав, он был сыном младшей наложницы и никогда не добрался бы до трона. Я издал еще один драматический вздох. Кажется, я провел с Хагёном слишком много времени. — Так что убивать его не было никакого смысла, — в словах Тэгуна чувствовался призрак вопроса. Думаю, если бы я не ответил на этот незаданный вопрос, Тэгун не стал бы переспрашивать. По крайней мере, мне так казалось. Между нами многое успело измениться. — Зачем тебе это знать? — Чтобы картина была полной. Чтобы в ней не было белых пятен. — Для отчета, ха, — я попытаясь устроиться поудобнее и прилечь. Я действительно готов был проспать хоть тысячу лет. Но цепь была слишком короткой, чтобы можно было положить голову на подушку. — Нет, — ответил Тэгун быстро. — Для меня самого. Мне просто интересно. — Почему? — Я обнаружил… — Что? Лучше бы ему было не молчать сейчас. Черт, как же я ненавижу, когда люди что-то недоговаривают. — Не уверен, что должен рассказывать тебе это. Было заметно, что Тэгун до смерти хочет поделиться. Тетушка-сплетница Чон Тэгун брала верх над бесстрастным демонологом. Забавно. — Если ты не расскажешь, я тебя убью, — сказал я равнодушно. Видимо, Тэгун решил, что это шутка. Но я сейчас действительно был способен на убийство. — Не играй с эмоциями того, кто заперт в камере даже без захудалой книжки с кроссвордами и вынужден три недели развлекаться, рассматривая стены! Тэгун сглотнул и подался вперед всем телом: — Ты знаешь, что ты не один здесь? Я тоже двинулся ближе, глядя Тэгуну в глаза: — Ого. Мне было интересно, есть ли здесь другие вампиры. — Не знаю, сколько их всего и в каких камерах их держат. Но мой приятель, тоже демонолог, рассказывал по крайней мере о двоих. О паре. Их поймали вместе. — И? — меня начинало подбешивать то, как медленно Тэгун рассказывал. — На тебе проводят эксперименты по регенерации, — Тэгун вздохнул и снова немного помолчал. — А на них — исследуют эмоции вампиров. — Эмоции? — Эти двое… они вместе. Ну… пара. Демонологи пытаются узнать, как вышло, что они вообще способны испытывать любовь. Это звучало мерзко, но я сдержался и спросил только: — Они были вместе еще до обращения? Или познакомились уже после? — После. Ты понимаешь, да? У вампиров ведь нет души, они не способны испытывать какие-то чувства, заботиться о других. Ваши тела мертвы, а значит, в них не происходят химические процессы, связанные с любовью. Как у тебя с Джехваном, например. Это просто невозможно. — Мы не роботы, — пожалуй, это прозвучало холодно. — Даже животные могут испытывать привязанность. — Все, чем озабочены демоны, — это еда, — Тэгун говорил со мной как учительница с первоклашкой-двоечником. — Когда в человека проникает демон, в нем не остается абсолютно ничего хорошего — так что в любовь вампира я никогда в жизни не поверю. Это полная бессмыслица. — Даже у самых страшных тиранов и убийц были жены, мужья, любовники, — я старался держать себя в руках. — Нет, Чон Тэгун, не только «хорошие люди» способны любить. — Если ты любишь кого-то, значит, можешь сочувствовать. А если ты можешь сочувствовать, ты испытываешь сожаление к своим жертвам, — продолжал Тэгун с упорством. — А вампиры просто едят. — Ты сам ешь мясо? — собственный голос звенел у меня в ушах. — Ты знаешь, что происходит на бойне? Как убивают коров, кур и свиней? — Да, но… — Ты думаешь, они заслуживают вот такой смерти? Им вскрывают глотки, вспарывают животы и оставляют медленно умирать в агонии. С ними жестоко обращаются. Выращивают в жутких условиях. Ты думаешь, они этого заслужили? Надо отдать ему должное, Тэгун замолчал. — Но ты все еще не стал вегетарианцем, верно? Тэгун поднял взгляд. Я продолжал смотреть ему прямо в глаза. — Ни одна из моих «жертв» не испытывала боли и страданий. Я зачаровываю их перед тем, как укусить. Они не чувствуют страха и боли. И так было всегда — еще до того, как мы перестали убивать людей, чтобы выжить. Черт, я не должен был этого говорить, но как же хотелось поставить этого засранца на место! Тэгун удивленно моргнул — опасность! — и я мгновенно перевел тему: — Расскажи мне о двух других вампирах. Было заметно, что Тэгун колеблется, но в итоге он все же подчинился. О, как же сладко это звучало. «Тэгун подчинился». — Мне было интересно, зачем над тобой проводят эксперименты, — Тэгун взглянул на обрубок моей руки. — Когда ты рассказал мне о своей истории с Джехваном, все это показалось мне таким глупым и бессмысленным. А потом я понял — ключ к тому, чтобы остановить вампира, — вовсе не в крови, он вообще не в теле. Он — в твоей странной способности любить и сопереживать. Я не сдержался и фыркнул. Тэгун возмутился было, но я кивнул ему: — Продолжай. — Эксперименты над другими двумя вампирами как раз об этом — врачи пытаются понять, где находится источник ваших чувств и почему демон не избавляется от него. — Хорошо, и? Тэгун не сказал ничего такого, о чем я не догадывался бы сам — он все ходил вокруг да около. Тэгун больше не смотрел мне в глаза, уставился куда-то на свои колени и… о, господи. Он что, стеснялся того, что хотел сейчас рассказать? Что могло быть хуже, чем… — Что они с ними делают? Возможно, я зря задал этот вопрос. Кажется, мне не хотелось слышать ответа. — Они мучают одного из них на глазах у второго. Потом наоборот. Я долго молчал и смотрел на Тэгуна, но тот так и не поднял взгляд. — И это вы зовете нас монстрами.

***

— Ничего если ты не вернешься? — Джехван прошептал, уткнувшись лицом в грудь Санхёка. Санхёк пропускал пальцы сквозь его длинные волосы и медленно проваливался в сон. Было слышно, как неторопливо просыпается дворец. За окном слабо занимался рассвет, но это не имело никакого значения: все небо затянули плотные тяжелые облака, и солнце не могло причинить вреда Санхёку. Джехван все еще не привык к режиму Санхёка и к утру был сонным и вялым. Санхёк уже который день не выбирался из его покоев. Хагён, наверное, волновался и, вероятно, обо всем догадывался. За окнами громыхнул первый раскат грома, и Джехван сонно моргнул. — Кажется, сегодня будет буря. — Значит, Хагён-хён не станет переживать, что я не дома, — сказал Санхёк, обнимая Джехвана со спины и теснее прижимаясь к нему. Тот, теплый и разморенный, послушно расслабился в его руках. — Почему? — Нет яркого солнца, так что я не пострадаю. — Хочешь сказать, что когда пасмурно, ты можешь выходить на улицу? — Джехван обернулся через плечо и удивленно моргнул. Кажется, он больше не хотел спать. Так Санхёк и оказался днем во дворе со служанкиной юбкой на голове. Это было и смешно, и унизительно одновременно, но Джехван не оставлял ему никаких шансов на сопротивление. Самой служанке не пришлось бегать по дому полураздетой — ее оставили ждать в комнате. Дождь усиливался, небо темнело, наливалось грузной синевой. Стало заметно холоднее, и Джехван, подрагивая, теснее прижимался к Санхёку, чтобы согреться. Согреться об вампира — какая бессмыслица! — Ты точно не пострадаешь? Они стояли на длинном широком крыльце и смотрели на небольшой садик с прудом. Джехван вытянул руку и указал на дерево вдали: — Туда! Санхёк не ответил, потому что, если честно, не знал, что с ним произойдет. Он никогда раньше не пробовал выходить на улицу днем — в этом просто не было необходимости, и ему не было особенно интересно. Но одна просьба Джехвана — и он уже готов рисковать своей жизнью. Что если облака разойдутся или дождь прекратится? Что если?.. Джехван крепко сжал его руку. Они спрыгнули с крыльца и побежали. Санхёк прикрывал юбкой голову и шею, а Джехван смеялся как сумасшедший. Они вымокли за считанные секунды. Дождь лил как из ведра, ткань облепила лицо Санхёка, волосы свисали сосульками, лезли в глаза, прилипали к скулам. Одежда стала липкой и тяжелой. Когда они наконец добежали до дерева, Джехван впечатался в Санхёка всем телом, еще сильнее дрожа от холода, но продолжая заливисто смеяться. Санхёк уже много лет не смотрел на мир при дневном свете. Цвета казались приглушенными, неяркими, и дождь заливал глаза, но… У Джехвана были карие, почти медовые глаза. Самые светлые глаза, которые Санхёку когда-либо доводилось видеть. Интересно, какого цвета его волосы, когда на улице ярко светит солнце и дует легкий теплый ветерок? А кожа? А глаза — они становятся еще светлее? Санхёк смотрел на него сверху вниз, а Джехван обнимал его обеими руками за талию. Бушевавший вокруг них шторм отрезал их от всего остального мира. Сейчас больше ничего вокруг не существовало. — Что? — Джехван запрокинул голову и теперь смотрел Санхёку прямо в глаза. — Ты в порядке? Тогда Санхёк впервые сказал ему: — Я люблю тебя. «Подожди, — ответили ему голосом Хагёна. — Подожди, Санхёк. Дождись меня. Я иду». Санхёк открыл глаза.

***

Если меня узнают, у меня будут огромные неприятности. Я так и не выяснил, какие инструкции давали охране на этот случай. Наверное, стоило спросить об этом у Сонгю-хёна, а заодно и выяснить, где именно держат его вампиров. Но кто знает, может, в их камеру пропускали только его одного. Сегодня придется врать, очень много врать. Хотя, может быть, достаточно будет показать свой пропуск? Ладно, если меня вдруг остановят, я обязательно что-нибудь придумаю прямо на месте и буду молиться. Санхёка держали на четвертом этаже, этих вампиров тоже, только в другом крыле. Чтобы попасть туда, нужно было спуститься вниз и подняться уже на другом лифте. В министерстве все продумали до мелочей: просто так отсюда не выберешься. Сколько здесь вообще камер? На верхних этажах тоже держат вампиров? Что ж, послений глубокий вздох – и я приблизился к охранникам. Мне не раз говорили, что порой я выгляжу пугающе, и сейчас было самое время этим воспользоваться. Хотелось верить, что я покажусь охране страшным как черт. — Добрый вечер. Я помогаю господину Киму проверить некоторые данные. Я знаю, он уже приходил сегодня, — я держал в руках свой пропуск и пытался выглядеть спокойным. В конце коридора виднелись две двери. На месте был только один охранник — видимо, второй отошел в туалет или покурить. Наверное, стоило поблагодарить за это мою счастливую звезду. Охранник выпрямил спину и втянул живот, как-то весь подобрался — значит, принял отчаяние в моих глазах за неодобрение. Отлично, план работал. Сейчас мне будут стараться во всем угодить, лишь бы я не жаловался руководству, что охрана на объекте расслабилась. — Кого именно вы хотели бы увидеть? Я моргнул. — Любого. Охранник торопливо отпер дверь справа, отступил немного, и… я не мог поверить своей дурацкой удаче. Я-то думал, что охранник зайдет в камеру, чтобы приковать вампира, но тот просто отошел и остался стоять на месте. Пришлось изображать, что я понимаю, что делаю: я быстро и по-деловому кивнул охраннику и зашел в камеру. Признаться честно, я не был готов к тому, что увидел там. К такому вообще невозможно быть готовым. Я даже не услышал, что дверь за моей спиной захлопнулась. Я смотрел на парня — вампира, — лежавшего на такой же, как у Санхёка, кровати, и не мог отвести взгляд. Теперь стало понятно, почему его не пристегнули. Это просто… это было ни к чему. Его шею опоясывали следы ожогов. Руки, ладони, пальцы были усеяны порезами. Кое-где кожи просто не было. А ноги… Я подавился воздухом, и этот звук, видимо, заставил вампира открыть глаза. Но он даже не двинулся, чтобы подняться. Он просто едва повернул голову, чтобы посмотреть на меня без всякого любопытства. Меня скрутило волной жалости так, что стало трудно дышать. Вампир ничего не сказал — он лишь смотрел, как будто успел пройти все круги ада, и я не мог сделать с ним ничего более страшного. — Как тебя зовут? — наконец заговорил я. — Пожалуйста, скажи мне. — Зачем? — вампир с трудом раскрыл рот. Его голос звучал глухо и очень странно. Я не хотел знать, почему. — Я… записываю историю другого вампира, которого держат здесь, неподалеку. Я узнал о вас и… хочу рассказать ему о тебе. И я… Я с трудом подбирал слова. Меня трясло от одного вида этих ран, синяков и ссадин. Ожоги явно были свежими, а вот порезы уже успели немного зажить. Над ним что, издеваются каждый день? — Меня зовут Чон Тэгун. Я… я тоже здесь работаю. Я… — Ли Хонбин, — ответил вампир, отворачиваясь, будто устал и хочет спать. У него явно было что-то не так со ртом… или с языком? Я набрал воздуха в грудь: — А твоего любовника? Хонбин лежал тихо – он вообще слышал меня? Возможно, вампир хотел, чтобы я поскорее ушел, прежде чем… — Ты видел его? — Нет, — я приблизился к койке. — Нет, прости, я пришел к тебе первому. Я могу… я могу пойти к нему прямо сейчас. — Что делают с твоим вампиром? «С твоим вапиром». — Моим… мой вампир, — я подавился воздухом. — С ним… с ним все не так плохо, как с тобой. Или все же плохо? Санхёк потерял целую руку. Кто знает, отрастет ли она заново. Санхёк ничего не говорил об этом. Я прикрыл глаза. — Везунчик, — Хонбин говорил настолько безэмоционально, что не было понятно, шутит он или нет. Нужно было уходить. Останься я еще ненадолго — обязательно совершил бы какую-нибудь глупость. — Если пойдешь к Воншику, — сказал Хонбин, когда я уже взялся за дверную ручку («Воншик»!). — Возьми с собой кол. Ты понял? Я обернулся на Хонбина. Какой же хрупкой и одновременно жесткой была линия его рта… — Ты понял?