с тобой на выжженной земле

Остаток года проносится так стремительно, что у Арсения даже дух немного захватывает; если многие предыдущие месяцы он, как бы ни старался забивать каждый день миллионом дел, всё равно периодически подозревал, что за ним по пятам ходит какой-нибудь зловредный домовой и замедляет все часы в десять раз, то теперь — ну, теперь Арсений вновь может честно сказать, что ему всегда есть чем заняться. Антона наконец признают здоровым и всячески дееспособным, так что из его съёмной квартиры они наконец переносят свою деятельность в офис. Расписание каким-то неуловимым образом становится ещё жёстче, к ним пятерым присоединяются уже давно сработавшиеся креативщики, Стас периодически подгоняет к ним в репетиционную ребят из других креативных групп Камеди; Ирка Мягкова, например, говорит, что они, кажется, находятся в ещё лучшей юмористической форме, чем когда-либо ранее. Ирка — жёсткая, лукавить не будет. Серёжа и Дима заглядывают в гости на другие передачи; Шаст всё-таки собирается с духом и мужественно окунается в неизведанное море недоделанных проектов ТНТ, с которыми начинал работу до травмы; Арсений же мечется между Питером и Москвой, потому что давно запланированные концерты его импровизационного театра никто не отменял. Как и частные выступления. Как и фотосессии, и помощь с местечковыми кастингами, и ещё сотня-другая дел, которые внезапно оказались намеченными именно на этот декабрь и затребовали внимания. Он успевает даже слетать навестить дочь, и где-то между всеми этими самолётами, поездами, дорожной сумкой и ударными волнами шуток всегда маячит Антон; Антон, который не ударяется больше в новые приступы откровения, но периодически кажется опять погрустневшим — со знакомым уже взглядом и выражением лица, Арсений не спрашивает, но может догадываться, что Антон вспоминает дальше. Дальше — начало текущего года, то есть. Бог знает, что там с Шастом вообще творилось; с Арсением вот — ничего хорошего. В любом случае, всё это, наверное, накладывается, и Арсений скучает, ничего не может с собой поделать. Когда он в первый раз сваливает в Питер на долгие четыре дня, Антон, поймав его в коридорах офиса, в удивительно ультимативной форме требует не пропадать, писать, звонить и «вообще, Арс, не молчи там, ладно?». Арсений держится день, а потом — всё-таки пишет. Так они — как-то незаметно вообще — возвращаются к привычке, которая когда-то у них не особенно прижилась: берут за правило разговаривать в те дни, когда не видятся лично. Хоть по пять минут, хоть как — сообщением, голосовыми, звонками, видеосвязью, неважно, — не то чтобы они обговаривали это как именно правило, нечто утверждённое, но уже к середине месяца так и получается само собой. Арсений, наверное, врёт себе, когда думает, что они никогда в жизни ещё столько разных тем не затрагивали, но ощущается как-то похоже на правду. Потому что становится вдруг очевидно, что последние два месяца они либо отношения выясняли рваным ритмом, либо делали вид, что всё в порядке, и в итоге изобретали настолько левые темы для разговора, что изобретателям small talk стало бы стыдно; а Арсений, вообще говоря, скучал по чему-то нормальному, обыденному даже в какой-то мере — по тому, как с Шастом можно просто общаться. По тому, насколько это легко, стоит только в самом деле начать. * — Расскажи про него, — просит Антон, пока Арсений, отвлёкшись на стук в дверь гримёрки, кричит одному из своих напарников по сцене, Валере, что выйдет к остальным минут через десять; они разговаривают по фейстайму в этот раз, и Антон лежит у себя в квартире прямо на полу, в коридоре, заявив в первую же минуту звонка, что слишком устал, чтобы двигаться куда-то дальше. — Про кого? Про Валерку? — Нет, — Антон тихо смеётся. — Хотя и про него тоже, наверное. Про театр свой, как там у вас всё теперь. — Я не знаю, — от неожиданности Арсений даже говорить начинает медленнее, тянет слова, придавая им полувопросительную интонацию. — Что тебе интересно? — Всё, — с искренностью совершенного ребёнка отвечает Шастун, смотрит как-то виновато. — Я тут допёр, что вообще ни разу ничего не спрашивал. Исправляюсь. Арс, мне всё интересно. Вот в этом и неожиданность, да, точно; когда Арсений, кое-как помирившись с Захарьиным, познакомился через него с ещё несколькими импровизаторами, с которыми впоследствии собрал готовую к полноценным выступлениям труппу, они с Антоном не общались никак, и не то чтобы Арсений горел желанием свалиться ему на голову нежданным звонком, чтобы сообщить, что карьера его всё ещё не потонула. После приобретённой амнезии Шаст в основном реагировал на упоминания о театре как на что-то неведомое, куда Арсений тупо сбегает, не в силах больше находиться в Москве, — или это Арсению так казалось, уже и неважно, пожалуй, — а теперь… А теперь Антон валяется у себя там на полу в позе недобитой морской звезды, смотрит во фронтальную камеру выжидательно, и Арсений не может не улыбаться, не может не начать рассказывать. Всё подряд. Антон кивает, и посмеивается в нужных и ненужных местах, и вставляет резкие, смешливые комментарии; Арсений несёт всё, что только приходит в голову, умудряясь обходить острые углы в рассказах, вроде упоминаний мест, которые когда-то были памятными в первую очередь именно для них с Шастом, или встреч с общими знакомыми, с которыми после расставания с Антоном Арсений отчего-то потерял контакт. Магию момента обрывает лишь стук в дверь, куда более настойчивый, чем предыдущий; десять минут, очевидно, давным-давно прошли. * — Блин, я по Груту соскучился, — неожиданно для себя заявляет Арсений, прижимая трубку к уху. Они смотрят первых «Стражей», потому что фильм повторяют по телевизору, а больше толковых причин и нет; смотрят дистанционно, но одновременно — Арсению нужно скоротать время перед ранним «Сапсаном», повинуясь бессоннице, а Шаст не спит с ним за компанию. — Где он, кстати? — Сломался, — печально сообщает Арсений, ёрзает на диване и сгибает одну ногу в колене. Игрушка, проехавшая когда-то с ним почти целый гастрольный тур и засветившаяся в десятках видео, пережила примерно столько же склеиваний и бесконечных миниатюрных нарядов, но потом — уже год назад почти — маленький Грут свалился на пол с высоты шкафа и поломался настолько, что Арсению ничего склеивать уже не захотелось. Тогда это казалось даже символичным; звучит глупо, но Арсений страдал, можно ему пострадать иногда, в конце концов. Всё равно печально. — Ну вот, — понимающе вздыхает Антон, как будто это не игрушка была, а невесть что важное. — Ой. Ой. — Чего? — На экран смотри, Арс, чего! Арсений послушно смотрит на набирающее обороты космическое сражение, зевает, прикрыв рот рукой, трёт тыльной стороной ладони глаза, задевая кольцами переносицу. — Ты на Новый год куда? — спрашивает Антон, когда происходящее в фильме становится чуть менее интересным. — Работаю же. — Всё-таки работаешь. Ну серьёзно — в Новосибирске? — Сибирские богачи, Антох, за двухдневный выезд отлично платят, — Арсений смеётся немного натянуто. — И до родины близко. Это безбожное враньё он скормил ребятам на прошлой неделе — наплёл что-то про удивительный корпоратив, сказочных миллионеров со странной любовью к «Импровизации», подобающее для Нового года количество снега и прочую чушь, которая сработала тогда для всех, кроме Серёги, у которого немедленно появились вопросы. Поняв, что Серёга не отстанет, Арсений перешёл на следующий уровень вранья — сообщил, что на самом деле едет провести праздник с дочерью, а остальным об этом не стал говорить, потому что привык с этой темой секретничать, никого такое давно не должно удивлять. И не удивило, и слава богу; потому что Арсений не смог бы объяснить толком, что это за желание ото всех перекрыться хотя бы на пару дней, буквально закрыться в квартире, закупиться, может, чем-то алкогольным и дурацкими мандаринами, телефоны отключить, речь президента оставить на беззвучном режиме для антуража. Он не любит Новый год как праздник — вообще мало общепринятых этих дат любит, редко в них случалось что-то хорошее, и Арсений как-то привык верить, что проще делать праздником каждый случайный день, чем поддаваться всеобщей истерии; даже подарки приятнее, когда делаешь их потому, что хочется, а не потому, что так надо. А в этом году он никакого настроя не чувствует — физически и морально измотанный к концу декабря, Арсений не может заставить себя ни работать, ни веселиться, и отвечать на неизбежные расспросы, потому и изобретает версии несуществующего Нового года, в котором он окажется гостем на чужом празднике жизни. Лучше уж ни на каком.

***

В Воронеже всё как-то уныло. Эти эмоции — как будто и не его вовсе; Антон, вообще-то, любит свой город, и семью свою любит, и не разъехавшихся никуда друзей, и возможности вернуться лишний раз никогда раньше не упускал, а теперь вот — мается, едва приехав, улыбается матери и вяло гадает, откуда в нём всё это. Не то чтобы неприязнь, нет, но — скука. Желание разобраться побыстрее со всем и свалить обратно в Москву, даже при том, что дел-то никаких и нет, только приглашения на традиционные новогодние вечеринки да куча людей, которым он давно не отвечал на сообщения; как будто Антон в какой-то момент окончательно привык жить где-то ещё, но забыл об этом, а теперь вспоминает потихоньку. И, действительно. Вообще говоря, именно так ведь и есть. Но, конечно, это ничего не меняет; Антон проводит пару дней за прогулками и посиделками в родных практически кофейнях и барах, замалчивает историю с амнезией, путанно рассказывает о своих делах, с интересом расспрашивает о чужих и выпивает больше пива, чем за последние три месяца в целом. Подозрительно смотрит на Иру, которая обнимает его при встрече слишком крепко и садится слишком близко; на её сообщения он тоже, вроде бы, не отвечал после октября, но их старая переписка, в которую он в какой-то момент осенью тоже полез, дала ему понять, что он, как наверняка метко выразился бы Серый, ёбу дал около года назад. Парочка снов — тех, что воспоминания на самом деле — дали ему понять примерно то же самое. Кто угодно над ним бы поржал, мол, ну да, Шаст, тебе приснилось, как ты потрахался с девочкой, иди поплачь мамке в блузку; но, бля, это неправильно — Антон понимает это сейчас, да и тогда, наверное, понимал тоже. Таскать её за собой по красным дорожкам и мероприятиям в качестве симпатичного щита, давать ей возможность нарабатывать свою эту инстаграм-аудиторию и смеяться над старыми шутками за бокалом задолбавшего уже шампанского — окей, да, хорошо, — но всё остальное? Антон не хочет разговаривать с ней об этом, вообще, да и видеться не особенно хочет; Кузнецова напоминает ему в основном о неудачах, собственной злобе и ссорах с Арсом, о тех кратковременных расставаниях, что когда-то казались критическими, но на деле совсем такими не были, ещё не были. Это нечестно по отношению к ней, наверное, но у Антона сил не осталось на то, чтобы быть честным ещё и с Ирой. Она, к счастью, всё понимает и без лишних слов, меняется в лице и в поведении быстро, неуловимо, малозаметно, всё так же ярко улыбается, и всё равно — Антону как будто дышать становится легче. Он бы сказал ей спасибо, только вот звучало бы как-то мерзко. * Тридцать первого декабря он просыпается часа в три ночи — резко садится, мутным взглядом выхватывает горящие ярко-зелёным цифры на старом электронном будильнике, судорожно хватает ртом воздух. И не приснилось даже ничего такого ведь, ничего не вспомнилось принципиально нового, никаких реальных воспоминаний или карикатурно-красочных кошмаров с монстрами под кроватью и тенями на стенах. Просто — душно, и пусто, и Антону страшно опять, он как будто в середину ноября вернулся, в то время, когда постоянно казалось, что Арс, отвернувшись, уже не оглянется. Что там в Новосибирске со временем? Вроде бы на четыре часа вперёд, или на пять, Антон не помнит, но запрос на видеозвонок отправляет автоматически, не думая; есть вероятность, что Арсений не спит уже, даже если утро у него там всё-таки раннее, не спит и примет вызов. Так и есть — принимает. Антон, потянувшись рукой за спину и влево, щёлкает выключателем тусклой лампы, но изображение на экране всё равно тёмное, ничего почти не понятно — половина лица Арсения скрыта подушкой, он косится в камеру одним сонным глазом, мычит что-то вопросительно-сонное, а потом сдвигает, видимо, телефон как-то по-другому, — и Антон различает наконец очень знакомые цветные простыни. Очень знакомые шторы где-то на фоне. Антон забыл время, которое они провели порознь, но не то, которое вместе; питерскую квартиру Арса он знает отлично, не хуже своей московской. — …случилось чего? — повторяет Арсений чуть громче, хотя всё так же невнятно. И, видимо, не в первый уже раз. — Да так, — морщится Антон; чего теперь скрывать-то, раз позвонил. — Херня какая-то приснилась. — Ужасная? — интересуется Арс хрипло и весело, таким тоном, который у него только до рассвета и бывает, явно ещё не соображая ничего толком. — Захотел лучше на что-то приятное посмотреть? — Ага, — тянет Антон, закусывает губу, всматриваясь в экран. — Ты что, в Питере? — А? Да, — бездумно отвечает Арсений, тут же замирает на пару секунд и перестаёт ухмыляться в подушку; повернувшись на бок, он приподнимается, опираясь на локоть, озирается и беззвучно выругивается. Антон, впрочем, примерно представляет, что он там мог сказать. — Понятно, — говорит он, забыв уже про свои дурацкие кошмары. — То есть, нет. — Бля, — красноречиво выдыхает Арс, морщится и прячет взгляд, всем собой напоминает нашкодившего кота, пойманного на горячем, и вот в такие моменты Антон забывает все шуточки про возраст, потому что, ну, он вообще серьёзно? — Ну. Спросонья, видимо, растеряв слова до того, как успел подобрать, Арсений мученически стонет и падает обратно лицом в подушку; Антон получает возможность видеть его зажмуренный глаз под странным углом. — Арс, — он терпеливо пробует заново; заострять внимание на том, что Арс им всем — очевидно — сказочно напиздел, Антону не хочется. — Всё в порядке? — Очень, — маловразумительно откликается Арсений после продолжительной паузы; повернув голову, он выстраивает на лице это своё сложное выражение — такое, как обычно бывает, когда Арс стремится показать, что у него действительно всё заебись как прекрасно, но он знает, что все вокруг убеждены в обратном. — Ты там постарайся поспать ещё, ладно? — И ты. — И я. С наступающим, Шаст. Арсений отключается раньше, чем Антон успевает хотя бы рот открыть. * Логическая цепочка — ну, условно такая, потому что когда Арсений и логика встречаются в одной системе координат, результат обычно непредсказуем — приводит Антона к простейшей финишной точке: Арс не полетел ни в какой Новосибирск, и неизвестно, собирался ли вообще, и есть вероятность, что этот придурок решил притвориться отшельником сегодня. Проблема в том, что Антон знает — когда Арсений хочет, чтобы его реально, по-настоящему и беспрекословно оставили в покое, он не стесняется требовать именно этого напрямую, выбирая достаточно прямолинейные выражения, чтобы даже до идиотов дошло. Он бы и сейчас попросил, не стесняясь того, что оказался пойманным на вранье. Подзависнув на минуту над телефоном, Антон пишет Серёже, не слишком надеясь на моментальный ответ, ночь всё-таки даже в Швейцарии, куда Матвиенко опять умотал кататься на борде, но ему вдруг везёт. Антон (31.12.2019; 03:22) Ты не знаешь, где Арс? Только честно) Серый (03:30) Секрет Полишинеля блин Дочку повидать полетел вчера еще Ага. * Билет на утренний рейс находится быстро — даже целых три, в разных частях салона, ну, Антону много-то и не надо; он вбивал нужные данные в поиск, воспринимая это как азартную игру почти, повезёт или не повезёт; если нет — то и не конец света, ладно уж. Но билет находится, самолёт через три с небольшим часа, и Антон кидает в спортивную сумку первые попавшиеся вещи, движимый в основном той же силой, что заставила его вообще позвонить Арсу полчаса назад, необходимостью увидеть его, удостовериться… в чём-то. Движимый и желанием не дать ему там закиснуть. Есть вероятность, что это всё окажется зря, не к месту, не вовремя, что Антон свой великолепный набор знаний об Арсе слишком преувеличивает, и никаких внезапных визитов тому не надо; Антон эту вероятность не то чтобы отказывается брать в расчёт. Просто отбрасывает за ненадобностью, как нечто ненужное, вроде бритвы, которую не обязательно сейчас брать с собой, всё равно ведь не пригодится. В ванной он, пытаясь максимально бесшумно взять свою зубную щётку из стакана, случайно опрокидывает в раковину весь стакан целиком. Просыпается только мать — выглядывает на шум, очень старательно преображает шокированное выражение лица во что-то доброжелательное и терпеливо выслушивает хреновые объяснения Антона о том, почему он не встретит Новый год с ними, и на той вечеринке, куда его звали Позовы, тоже не встретит, и вообще — вернётся завтра, скорее всего, или послезавтра. Выслушивает, кивает на удивление понимающе, не выспрашивает подробностей — может, просто не хочет их слышать — и желает удачи. Мама у него — золото, вот правда. * На часах Антона — ровно полдень, когда он жмёт на западающую кнопку звонка. Из квартиры поначалу не слышно ни звука; затем раздаётся грохот, приглушённый голос, торопливые шаги, и дверь наконец открывается. — Привет, — Антон не вовремя думает, что они с Арсом, можно сказать, местами поменялись; Арсений стоит, тупо раскрыв рот, и пялится. — Форточку закрой, залетит что-нибудь, — не удерживается он, и Арсений слушается, смыкает губы, но пялиться продолжает. — С наступающим. — Я не знаю, зачем наврал, — выговаривает в конце концов Арс почти несчастно, Антон машет рукой: — Да забей. Тут постоим ещё? Арсений отмирает: — Проходи, проходи, — отступает торопливо, пропуская Антона в прихожую, тянется запереть за ним дверь, не отворачивается дольше, чем на пару секунд. — Ты как здесь?.. — Самолёты летают, — с умным видом рассказывает Антон, сбрасывая сумку в угол между стеной и полкой для обуви. — Транспорт ходит. — А в Воронеже… — Скучно, — обрывает его Антон, наступает на пятки ботинок, неаккуратно стаскивая их. — В Воронеже скучно, — Арсений смотрит на него, за каждым движением следит, и уверенность Антона, вся бравада, с которой он не думая метнулся в Санкт-Петербург, потихоньку сдувается. — Ничего, что я приехал? — Смеёшься, что ли, — Арсений улыбается наконец. — Рванул всё-таки в Питер. — Чего? А, да, — соображает Антон, и, нет, вообще-то. Он сюда не доказывать что-то приехал, не замаливать грехи и не перекраивать то прошлое, в котором он собирался что-то сделать, но так и не смог себя заставить; он тут же исправляется: — Нет, — ловит ошарашенный взгляд Арса и торопливо мотает головой, — нет, нет, я в смысле… Я просто приехал, Арс, ладно? Без демонстраций. Ну, захотелось очень, и вообще, как бы ты тут без меня. — Это моя реплика, — Арс фыркает, расслабляется как будто, улыбается опять, спокойнее уже, смотрит не так нервно. — Да ты мечтаешь, чтобы тебя цитировали. — Тоже верно. Какие планы? — А это, — Антон ухмыляется, — моя реплика.

***

Планов, вообще говоря, как не было, так и нет; Арсений пытается ещё держать имидж, изображает задумчивость и на пальцах перечисляет потенциальные варианты активного времяпрепровождения, подходящие для последнего дня года, но Антону раскусить этот театр одного актёра — раз плюнуть, конечно; Антону вообще как-то совсем просто иногда удаются многие вещи, плохие и хорошие. Арсений тронут невероятно. Давно такого не было; он правда тронут — тем, что Антон приехал, тем, как приехал и что по этому поводу сказал. Мир бы ничего не потерял, если бы этого не случилось, конечно — в конце концов, Арсений перед собой не лукавил, посчитав, что если засветится хоть на чьём-то празднике, то попросту этот праздник своим настроением испортит, — но Антон здесь, и это неожиданно хорошо, они давно не отмечали Новый год вместе. Толком — вот так вдвоём — не отмечали, по-хорошему, никогда. В итоге они просто используют этот день как выходной, как раньше; заново готовят запоздалый завтрак, потому что предыдущий, услышав внезапный звонок в дверь, Арсений безнадёжно испортил, уронив сковородку. Антон выглядит так, будто опять давно не спал — ну, так и есть, как оказывается, поэтому Арсений загоняет его в спальню едва ли не пинками, объявляя, что если Антон прилетел, чтобы отрубиться до наступления полуночи, то это будет серьёзным ударом. — Ну как год встретишь, так и проведёшь, Арс, — ноет Антон, забираясь между тем под одеяло, — если я его просплю, так может, высплюсь хоть раз. — На пенсии отоспишься, — отмахивается Арсений. — Всё, всё, ничего не слышу, баю-бай. — А колыбельную? — смеётся Антон. — Я тебя выгоню сейчас. — Не выгонишь, — невыносимо довольно возражает Шаст, закапываясь в одеялах по самые уши. — Я в домике. Покачав головой, Арсений аккуратно прикрывает за собой дверь. * — Да хорош! — Антон ржёт, дико и совсем пьяно, развалился на диване, как был — в джоггерах и растянутой футболке, надорванный ворот не скрывает ключицы и поблёскивающую цепочку на шее. — Да не может быть. — Серьёзно, — настаивает Арсений, передаёт Антону новый стакан, где дорогой виски едва-едва смешан, кощунство какое, с самой обычной колой. — Серьёзно, я ещё готовиться же начал морально, думаю, ну вот, узнали опять, а я не в настроении, концерт какой-то тухловатый был, а девочка мне говорит — можно сфоткаться, вы же Дима Позов? Нет, говорю, я Илья Макаров. И она такая — кто? — Макара не знать! — Да вообще. А меня? Антон отсмеивается, глотает свой виски; шампанское из небогатых на такие вещи запасов Арсения они уже случайно прикончили, время подбирается к одиннадцати, и Арсений не заметил даже, как эти часы вообще пролетели. Ему кажется, он только и делал, что хохотал; интересно, можно ли это считать уже признаком безумия, или просто пить не надо было начинать так рано. — Не, ну тебя-то она знала. Просто, — Антон опять начинает смеяться, — просто. Думала, что ты — Поз. — Мы ж так похожи. — Ты тоже низенький. Очкастый… — Может, я такой же умный, — фыркнув, предлагает Арсений, бросает взгляд на работающий телевизор. — О! Начинается же. Антон уже хватается за пульт, выключает беззвучный режим; днём они решили, что просто обязаны посмотреть новогодний Камеди Караоке — как будто на съёмках не были лично, как будто сюрпризом это всё будет. Арсений, положа руку на сердце, не смог бы даже всерьёз сказать, что эти все новогодние передачи такие уж прямо смешные, даже те, в которых он сам принимал или принимает участие, но — почему бы и нет? Как встретишь год, так и проведёшь, да? Может, стоит чаще говорить себе — почему бы и нет? — и из этого выйдет что-то стоящее. — Новый актёр в «Универе», кстати, на Макара похож как раз, — хмыкнув, Арсений указывает на экран; в этом году во многих проектах появились новые лица, которые обрели для него имена только месяц назад, новички, толком неизвестные, вот и теперь он не может вспомнить, как этого самого актёра на самом деле зовут. Антон показывает на настолько же слабо знакомую девушку, присоединившуюся летом к «Камеди Woman»: — А эта — на Иру. Не нужно уточнять, на какую, и без того очевидно, Арсений не слепой; и не глухой, к сожалению. Приподнятый настрой сменяется раздражением моментально, Арсения несёт на волне этой неприязни — былой, вообще-то — мгновенно, сейчас тяжелее за собой следить, хотя когда-то он думал, что всё это в прошлом, даже Оксане, кажется, пытался что-то такое доказать, он не помнит в этот момент. — Кстати. Давно хотел спросить. Не хотел. Не хотел Арсений спрашивать, но что толку; ему скоро тридцать семь, а унимать вот эти свои порывы делать преждевременные выводы и быть на их основе предвзятым он так и не научился, простите-извините. — Что? — Антон ощутимо напрягается, сразу просекает, в чём дело, и это позволяет Арсению сократить до одного слова, как будто они подростки в школьной раздевалке: — Было? Шаст не медлит, словно бы трезвеет на глазах, хотя Арсений знает, что, конечно же, нет: — Было. — Когда… — Не когда я был с тобой, — торопливо перебивает Антон, сдвигается по дивану, подбирается ближе, и Арсению, честно, хочется позорно вжаться в подлокотник, потому что он, оказывается, обыкновенный ревнивый мудак и не способен здраво соображать. — Не когда мы были… Арс, никогда. Только когда расходились, ты же помнишь, ну… — Откуда мне знать? — кисло уточняет Арсений, сам себя бесит. Антон смотрит широко распахнутыми глазами: — Ты веришь мне или нет? — Без понятия, — затуманенный мозг Арсения автоматически подкидывает ему ответ, с которым он жил последние полтора года, который не удерживается на языке; Антон дёргается, как от размашистого удара, это было бы картинно, если бы обида не была написана крупными буквами у него на лице, и Арсений вздыхает: — Глобально — да. Да, Шаст. Но… — Да никаких, сука, но! — хлопнув ладонью по дивану, Антон едва только на месте не подскакивает. — Я оправдываться за это не буду, Арс. За что хочешь буду, много хуйни, я понял, я помню, но не за это. Это вообще ни при чём. Нервно усмехнувшись, Арсений залпом осушает свой стакан, отправляет его на пол и, вновь выпрямившись, вжимается всё-таки спиной в чёртов угол дивана, пальцы сцепляет на согнутом колене, отгораживается как может, хотя не надо — мозг прямо-таки орёт — не надо, блин, отгораживаться, опять ведь по сотому кругу одно и то же пойдёт наверняка, ему что, не хватило когда-то? — Да когда ты хоть за что-то оправдывался? — Бля, ты прикалываешься? Серьёзно? — Антон резко подаётся вперёд, хватает его за колено, накрывая пальцы Арсения своей ладонью. — Ну давай ещё что-нибудь скажи. Выскажи. А то чего один я? — Арсений теряется даже от такого напора, отвык, не в форме и не в кондиции. — Говори сейчас, чего уж. — Мне сказать нечего, — Арсений сбавляет тон, заставляет себя не отводить взгляд, Антон сникает, ослабляет хватку: — Бесишь. — А это не новость. — Я шучу же, — вздыхает Шаст, смотрит исподлобья. — Конечно, нет. — А я не шучу, — высвободив руки, Арсений взмахивает ими, широко и резко, жестикуляция выходит смазанной и совсем не помогает донести то, что он уже который месяц на разные лады пытается сказать. — Ну посмотри на нас. Ты же не можешь не понимать, да? В чём проблема? Дохрена их, проблем этих, как были, так и есть, вообще, ты же видишь, нет? — Антон открывает рот, но Арсений вытягивает руку, прижимает указательный палец к его губам в нетерпении, и Антон замирает. — Ты ещё вопросы мне задавал эти, и какое вообще заново, Шаст, если… Если вот не сейчас, а вообще, не в квартирной консервации — ну сложно же всё, хуёво, — Арсений матерится достаточно редко, чтобы иметь привычку за это периодически извиняться, но сейчас богатый русский язык и алкоголь в крови не позволяют ему выразиться как-то ещё. — Я не знаю, как сделать, чтобы не было хуёво, Шаст, честно. Сколько времени должно пройти. Антон смягчается как-то плавно весь, как будто Арсений ему радостную весть какую-нибудь принёс, как он вообще это делает; возвращает ладонь на его колено, не встречая сопротивления, закусывает губу, и взгляд у него — на контрасте с прошлой буквально минутой — совсем спокойный. — Пускай проходит, — бормочет он, опускает взгляд на свою руку. — Я вот вообще не тороплюсь. * — Давай мириться, — предлагает Арсений пятнадцать минут спустя, наблюдая, как Антон, вернувшийся с затяжного перекура и совсем продрогший, умудряется одновременно натягивать на себя лишний джемпер и крепко удерживать бутылку виски. — Всё прощу, если скажешь, нахер нам идти на балкон, — заявляет Антон; он борется с одеждой, и голос его звучит глухо. — Две минуты осталось. — У меня бенгальские огни тут завалялись. — Огонёчки! — радуется Шастун, мигом разулыбавшись; с таким выражением лица он чаще всего смотрит на щенят. — Ну давай доставай. На балкон они выходят в полном вооружении — с пачкой бенгальских огней, бутылкой и относительно тепло одетые; на улицу спуститься точно уже не успеют, вот никак, но Арсений распахивает все окна, впуская в застеклённую коробку морозный воздух, и Шаст за его спиной, прислушиваясь к бормотанию телевизора, вдруг начинает: — Десять. Девять… — не продолжая, он делает глоток виски, протягивает Арсению бутылку, чтобы повторил за ним. — Шесть. Пять. — Четыре. Антон облизывается, смеётся чему-то своему пьяно, и к чертям эти огни, в самом деле — чтобы их зажечь, нужно отвлечься от Шаста, а это было бы совсем уж невероятным новогодним чудом. — Один! — кричит кто-то снизу, с улицы, и Антон целует его. Впервые с чёрт знает какого времени — настолько осторожно и вдумчиво, Арсений, помнится, когда-то был удивлён, что Антон вообще так умеет; целует, обхватив ледяными вдруг почти руками его шею, большими пальцами ведёт по скулам, глаза закрываются сами собой; Арсений, прижимая Шаста к себе, едва не роняет бутылку из ослабевших пальцев. — С новым годом, — бормочет Антон еле слышно, губами к губам, это звучит почти как вопрос, и Арсений просто целует его в ответ.