Сгущая краски

3.

Когда восприятие мира перекручивается в мясорубке и тонет под завалами разорванных шаблонов, первое, что пропадает — детские взгляды на жизнь. Они не выдерживают, осыпаются пылью стёртых в труху игрушек. На первый взгляд не так страшно: свято место пусто не бывает, и на базе разрушенного неизбежно строится что-то новое... Только вот вместе с новым видением открывается неудивительная истина: как и весь мир, люди внутри тоже не меняются. Они склонны всё делить на чёрное и белое, живое и мёртвое, хорошее и плохое. Малейшее отклонение, неподчинение морали, которую когда-то (сюрприз-сюрприз!) придумали такие же люди, и вот чаша весов сдвинута, а ты становишься поводом для осуждения и общественного порицания. Это ни хорошо, ни плохо. Это просто есть — поведение, воспитываемое социумом. С односторонним мышлением, внушаемым им же. Даже в школах учат плыть по течению и не сопротивляться древним постулатам, когда гораздо гуманнее учить, что жизнь устроена немного сложнее, а теория противоположностей хороша... ну... в теории. Однажды Айзава Шота понимает, что он учитель немного больше, чем профессиональный герой. В его личном деле сто пятьдесят четыре отметки об исключённых студентах, а в голове ни одного момента сожалений о принятых решениях. Любой другой смирился бы, пытался лепить из того «что дали». У Айзавы с его относительной преподавательской свободой, совершенно иная политика: место, предназначенное тем, кто уже определился, что для него есть «герой», не должен занимать кто-то другой. По его мнению, лучше выпустить одного или двух профессионалов, которые действительно заслуживают своего звания, чем целый класс второсортных клоунов, которым граждане если что и доверят, то лишь чистку унитазов. В том, чтобы держать на геройском курсе студента, который будет эффективнее в другой специальности, нет никакой логики. Смысла и того меньше. Да и вообще нерационально и жестоко — давать надежду бесперспективному ученику.       — Добро пожаловать. Чем я могу угостить вас сегодня, учитель? Но, почему-то, именно сейчас, когда восемнадцатилетняя Суо — сто двадцать первая запись в его списке отчисленных — стоит за барной стойкой в месте, которое подходит лишь отчаявшимся, пошлым, бессильным и жадным, он понимает, что не готов к этому дерьму. Спустя годы успешной практики, Айзава лоб в лоб сталкивается с неутешительными последствиями своих радикальных методов обучения.       — Хотите попробовать кофейный ликёр? «Последствия» спокойно существуют в индустрии, где совершенно нормально продаваться, покупать и выживать за счёт корыстного обмена секса на деньги.       — Не знаю, в курсе ли ты, но в префектуре навалом других старших школ, помимо Юэй. Ты вполне могла перевестись, — сколько бы ни думал, суть ему невдомёк. Мысли вслух рождают вопросы, прячущиеся между строк. — Но выбрала, почему-то... это. Выбрала простой, безмозглый, да ещё и унизительный путь.       — Знаете, как говорят? — она превосходно улавливает всё невысказанное и с улыбкой ведёт плечом. Не смущается, не стыдится. Как будто и впрямь нечего. — «Где родился, там и пригодился». Чудо скорее то, что я вообще попала в старшую школу, да ещё и на геройский факультет. И продолжает полировать бокалы так спокойно и самозабвенно, будто действительно находится в самом обычном баре где-нибудь близ культурного центра города.       — Почему не подала заявку на обычный курс?       — Я вас умоляю: Юэй с самого начала была не моим местом, — она машет ладонью, обозначая определённый уровень. — Планка высоковата. Айзава критично осматривает бар ещё раз: тусклый янтарный свет, отражающийся в стеклянных бутылках, призван создать интимную обстановку и атмосферу инкогнито, чтобы любой вошедший ощущал уверенность в собственной неузнанности; интерьер в лучших традициях спикизи Чикаго во времена сухого закона даёт возможность отстраниться от внешнего мира и оставить за дверью настоящую жизнь, чтобы не мучиться совестью, покупая одноразовую дешёвку на ночь; фривольно ведущие себя женщины встречают посетителей и с порога заманивают на мягкие диваны, чтобы развести на пару-тройку дорогих напитков. Этот самый бар, где начинается прелюдия между проститутками и их клиентами...       — Поэтому ты выбрала такую альтернативу. ... это всё, что ей оставалось? Серьёзно?       — Скорее эта альтернатива выбрала меня. Девчонка ловко переворачивает кристально чистый стакан вверх краями и слабо шевелит пальцами. Паучьими сетями нити оплетают пузатую матовую бутылку на верхней полке позади стойки и подтягивают к раскрытой ладони. Продолжительное молчание, воцарившееся так внезапно, пытается построить в голове Айзавы наивное предположение, будто его слова смогли заставить её серьёзно задуматься.       — ... Как вы думаете, чем здесь занимаются? Однако это была лишь формулирующая мысли пауза, чтобы спланировать дальнейший разговор. Как ни крути, Суо не такая дура, чтобы нестись туда, куда подует ветер. Откровенно говоря, Айзава разочаровался бы, начни она переосмысливать свою жизнь так быстро. Это свидетельствовало бы лишь о том, как поверхностны её убеждения, а суждения не стоят выеденного яйца. И сделало бы его пребывание здесь... да и всё, предшествовавшее ему, бессмысленным.       — Просвети меня, — он великодушно решает уступить ответ на её вопрос ей же. — Как всё то, что здесь происходит, представляешь себе ты. В ожидании хода со стороны Суо, он поглядывает на неё чуть иначе: уже не считывая малейшие намёки на угрозу, а в поисках какого-либо сходства с той немногословной, скрытной девчонкой, что поступила три года назад. Бесполезно. Что-то странное появляется в спектре ощущений, когда она поднимает глаза в очередной раз. Хищно блестящий паучий взгляд превращается в снисходительный, почти нежный. Насмешка куда-то пропадает. Как если бы именно он, профессиональный герой, являлся тем, кто ничего не смыслит в жизни. Или так кажется ему сдуру? Нетрудно немного поехать крышей, когда обстоятельства к тому лишь располагают.       — Нико-Нико-Нии!.. — их прерывает приодевшаяся на «выход» дамочка, которая вырастает у барной стойки, перегибается через неё, едва не вываливая грудь из глубокого декольте, и целует белую девичью щёку, оставляя яркий блестящий след сердца от губ. — Я поехала: у дорогуши какой-то супер-пупер аукцион и он наотрез отказался быть там без меня. Очаровательно, правда?       — Я запишу, но обязательно предупреди, если останешься на афтепати, — та в ответ шлёт добрую улыбку и аккуратно стирает мерцающий отпечаток, пока бесцветные нити, ведомые малозаметными движениями пальцев, тянутся к ручке, чтобы черкануть пару строк в ежедневнике под столешницей. — Хорошо повеселиться. Так, словно всё в порядке вещей. Но это не норма, а какой-то беспросветный, клинический пиздец. От вида своей бывшей ученицы, нежно прощающейся с проституткой, Айзава с разгону возвращается в реальность, в которой он всё ещё учитель, по очевидным причинам неспособный вникнуть в творящийся вокруг содом и в это блевотно-позитивное отношение к нему. Суо же возвращается к начатой работе: льёт тёмный густой ликёр в поставленный на стойку стакан. Напоказ. Специально. Чтобы знал — всё честно и чисто, без посторонних препаратов и примесей. Тоже своеобразное эхо профдеформации наряду с привычкой забалтывать посетителей.       — По мне, всё не так уж и плохо, как кажется. Тонкие лески слабо бликуют, обвивая бутылки и расставляя по полкам. Айзава отстранённо думает, что доведись Топ Джинсу заметить её — перевернул бы землю и небо вверх тормашками, лишь бы заполучить в своё агентство. При всей сдержанности характера и стиля жизни. Мысль он, впрочем, мгновенно обрубает и закапывает поглубже — Суо не подходит для геройского ремесла ни по одному параметру, кроме причуды, и это мнение всё ещё остаётся при нём.       — Попробуй дать более точное определение этого «не так плохо», — говорит он таким тоном, что любому слушающему должно быть понятно — риторика разговора, как и нахождение в Камелии в общем, вызывает чувство, сродни лёгкому раздражению. — В сравнении с геноцидом, одно убийство тоже может входить в категорию «не так плохо», знаешь ли. В последний раз, когда я проверял, проституция всё ещё была вне закона.       — Но мы ведь предоставляем услуги эскорта, а не проституток. Как ни крути, а в «высшем обществе» приходить на мероприятия без сопровождения всё ещё считается моветоном, — она плавно двигает пальцами, а затем резким, хватким движением сжимает их в кулак: нити махом втягиваются в резервуары костяшек и кожа разглаживается. — Сами посудите: была продажа тела по бартеру — появилась проституция; запретили проституцию — появился эскорт; запретят эскорт — придумают что-нибудь ещё. Люди удивительно находчивы, когда дело доходит до рыночных отношений и законов, которые кажутся им абсурдом. С точки зрения чистого прагматизма всё верно: спрос рождает предложение, и винить в этом только существующий бизнес, избегая тех, кто пользуется его услугами, глупо. С точки зрения этики — лучшее описание, чем «полный мрак», нужно попробовать поискать. Несмотря на неприязнь (а всё вокруг к этому только подталкивает), Айзава честно старается не судить всё так же жёстко, как это делает большинство замкнутых на стереотипах людей... Но раз за разом возвращается к тому, что присутствие Суо здесь неправильное — противоречащее здравому смыслу, калечащее понятие нравственности — а её образ мышления, как у подверженного стокгольмскому синдрому человека, который травмирован ситуацией настолько, что наслаждается ею.       — Не хочу выглядеть обскурантом, но картина правильного у тебя конкретно перевёрнутая. Если не вывернутая наизнанку вовсе. Айзава берёт стакан в руку, собирая пальцами прохладные капли конденсата, и слегка взбалтывает жидкость внутри, прежде чем попробовать. Сливочно-кофейная сладость и алкогольная горечь мешаются между собой, обволакивая горло и грудь теплом. В сравнении с предыдущим разом, ему уже не хочется извергнуть столб пламени или выблевать желудок, и это определённо говорит о прогрессе.       — По-вашему, отчислять тех, для кого смысл жизни заключался в обучении на геройском факультете, это пример из правильных? — Суо опирается локтями на стойку, подставив ладони под подбородок, и Айзава почти давится напитком, не ожидав, что она попытается так галимо надавить ему на совесть. — Скольких бедолаг пало жертвой вашей карающей длани в этом году? ... Что за ужасная тактика — сперва заманить полунамёками на обсуждение старой как мир морали, а затем так неизящно обрубить кое-как выстроившийся разговор грубым выпадом.       — Ни одного, — в последний момент голос удаётся выровнять. В этом году список отчисленных не пополнился ни одним именем. Но это не значит, что никаких попыток к этому предпринято не было.       — Правда? — не будь он так уверен, что ни одну её эмоцию нельзя назвать полноценно искренней, Айзава вполне мог бы поверить, что выраженное удивление настоящее. Она почти ошеломлённо моргает и с любопытной улыбкой наклоняет голову вбок. — Кто вы и что сделали с моим учителем? По какой-то причине его бросает в холодный пот. Айзаве казалось, что он привык к вызывающему, наглому поведению. Но вот паршивка вновь что-то меняет, и профессиональный герой оказывается настолько же заворожен, насколько взбудоражен и обеспокоен. Это уже что-то совершенно иное. За гранью негодования или злости. Приправленное ощущением личной вендетты за разрушенные мечты и надежды отчисленных студентов, которое практически застаёт его врасплох. «Мой учитель», произнесённое её губами, которые горят на бледном лице цветущими ликорисами, словно предвещая чью-то скоропостижную смерть, кажется зловещим. Не таким пренебрежительным и насмешливым, как все предыдущие её обращения. Если есть предел этой шутке, то пора бы ему уже где-то появиться. Хотя бы маякнуть на линии горизонта. Ещё какое-то время между ними царит молчание, за которое Айзава чувствует нечто сродни благодарности. Звук тихого перезвона бокалов тонкий и на удивление гармоничный, не разбухающий в барабанных перепонках, и не впивающийся колючками рыбы-фугу в нервную систему. В фоновой музыке, наполняющей всё пространство бара, тоже нет нот, режущих слух. Он ужасно не хочет, но не может не признать, что не будь это место таким... злачным, и не находись оно в квартале с сомнительной репутацией, его вполне можно было бы свободно рекламировать. Даже любопытно, много ли кто заглядывает сюда ради этого, а не из соблазна перед формами и волнительными ночными перспективами в исполнении местных «эскортниц»?       — У всех нас есть очень ценный ресурс, в продаже которого нет ничего странного или особенного, — вдруг абсолютно серьёзно говорит Суо, и Айзава мгновенно возвращается в разговор: — ... Это я про время. Универсальный товар, которым мы в действительности можем распоряжаться и которым можно выровнять что угодно. Вспомнить, хотя бы, про почасовую оплату: цену устанавливают на время, а не на количество половых актов, походов в рестораны или других предоставленных услуг. Поэтому не обязательно, что девушка будет раздвигать ноги, стоит перед ней лишь купюрой взмахнуть. Иногда время покупают, просто чтобы провести его с кем-то.       — Это и есть механизм работы вашего бизнеса?       — Одиночества, — поправляет она. — На котором знающие люди строят бизнес. Айзаву клинит. Самую малость. Что-то беспокойное начинает едва уловимо тянуть и сводить во внутренностях. И это уже не раздражение в чистом виде. Это щекотливый, непрошенный интерес, который как будто выступает за грань того, что он мог бы себе позволить в иных обстоятельствах. Любопытство, которое бесповоротно и стремительно добирается до речевого аппарата.       — И что с твоим временем? Выходит так, что поймать себя за язык у него не получается — до мозга мысль доходит с опозданием.       — А что с ним? — улыбается Суо.       — У него тоже есть цена? То, что она не замечает его скривившийся от неприятного удивления собственному вопросу рот — особый вид чуда. Малейшая ошибка, и вечер превратится в парад завуалированной насмешки, от которой пропадёт ощущение расслабленности и нагрянет очередная волна утомительных переговоров в жанре словесных баталий. Айзава вообще привык к тому, что большую часть времени окружающие не понимают, доволен он, равнодушен или раздражён. Физическая заёбанность работой и моральная — коллективом, который слишком яркий, шумный и энергичный, конечно, малоприятное ощущение, но польза от следов усталости на лице незаменима. Меньше всего подпольному герою нужно, чтобы его могли читать, как раскрытую книгу.       — Я отвечу только если у вас припасены достойные планы на этот товар. Вроде бы падать ниже некуда, но тут со дна стучат — вместо ожидаемого недоумения и отвращения, которое надлежало бы выказать, Суо проявляет интерес. Такой же странный и совершенно не вписывающийся в рамки взаимодействия между знакомыми незнакомцами, кем они, по сути, друг для друга и являются. Взгляды снова сталкиваются. Нарочно, намеренно. И мысль, всё это время сидевшая настолько глубоко в подсознании, что появился безотчётный страх вытащить её на свет, вдруг выстреливает шальной пулей. Если это игра, то в неё определённо могут играть двое.       — Продолжай в том же духе, малявка, и мои планы распространятся не только на тебя, но и на всех в этом квартале. Что-то мне подсказывает, что будет не так весело коротать драгоценное время, наблюдая за небом через клетку. Ведь удивление, которое зависает на её вытянувшемся лице, определённо стоит того, чтобы усмехнуться в ответ.

4.

Суо называли «Поздним цветком» и это не считалось за комплимент. Скорее жалость и насмешка — одно из худших сочетаний — сошлись в этом прозвище и преследовали тень отчисленной ученицы ещё несколько месяцев после её ухода. Отчислившего её преподавателя, соответственно, тоже. Суть прозвища заключалась в том, что так называемый «расцвет» приурочили к моменту, когда в личном деле Айзавы появилась сто двадцать первая отметка с её именем напротив. Подвергающий каждого студента анализу и тестам на профпригодность, Сотриголова отчислял их ещё в первую неделю занятий. Но Суо продержалась до конца триместра. Суо пророчили успешный выпуск. Первоначальный расчёт шёл на то, чтобы сделать из неё подпольного героя, который не светится в прессе и работает на более медийного профессионала, выгодно скрываясь в его тени — всё потому, что в то время она больше молчала и меньше выделялась. Не шла ни в какое сравнение с собой нынешней. Но что-то в её камуфляже будущего героя дало трещину. И расклад развернул события на все сто восемьдесят. Суо стала «Поздним цветком» — последней отчисленной студенткой со своего потока. Глядя на неё сейчас, три года спустя, Айзава постепенно осознаёт: его вера в то, что отчисленный с геройского курса ученик рано или поздно найдёт своё настоящее призвание, непозволительно слепа и наивна. Создание возможности для перевода не всегда значит, что студент будет в силах ею воспользоваться. Уж точно не морально растоптанный. И одна консультация по профориентации это явно не исправит.       — Ты не говорила, что куришь. Невозмутимо стряхивая пепел с сигареты, Суо пожимает плечами.       — А вы не говорили, что тайно подрабатываете в министерстве здравоохранения... Постойте, так это была ваша идея — написать на моих Лаки Страйк про туберкулёз? Так и знала. Он с мрачным, несоответствующим ситуации, задором хмыкает и прислоняется к стене. Это третья их встреча и первый раз, когда она предлагает скрасить своим присутствием её десятиминутный перекур. Охуеть, как смешно — Айзава Шота и «скрашивать чей-то досуг» в одном предложении.       — Так как это получилось? — коротко реферируя её работу, как «это», спрашивает он. То, до чего дозревает только сейчас. Для чего, будем откровенны, собирал силы и решимость, потому что в предыдущие разы не хватало ни того, ни другого.       — Случайно. С выражением «а-что-ещё-я-могу-сказать» на лице, Суо на вдохе тянет в лёгкие ментоловый дым и на выдохе выпускает сизую струю в промозглый от хлещущего снаружи дождя воздух. Изящные длинные пальцы зажимают тонкую сигарету с красным ободком губ на фильтре между указательным и средним. Естественность и плавность движений наталкивают на мысль, что стаж у вредной привычки насчитывает несколько лет. Возможно тех самых, которые впору уже считать фатальными. В противовес ей он, подпирающий стену тесного переулка напротив, если что и держит так же натурально, то это бумажный стаканчик с кофе. По заказу крепким и чёрным как бездна. С такой дозой кофеина, от которой сердце с фразой: «Ну нахер», отказывает на сорок восьмой час работы с пульсом двести ударов в минуту. Любой, кто пройдёт мимо них сейчас, подумает, что всё должно быть наоборот.       — В таких местах оказываются как угодно, только не случайно, — сухо констатирует Айзава.       — Ну-у... — задумчиво тянет Суо. — Просто начало этой истории ужасно скучное: некуда было идти — только и всего. Ночь, безлюдная остановка, я с сумкой наперевес, и тут мимо едет белый Ниссан. По-хорошему стоило испугаться, но мне стало так смешно, потому что в старом кино настоящее бескомпромиссное зло всегда ездит на чёрных иномарках, а тут как будто жизнь что-то перепутала и подкатил принц на белом джипе. Поначалу я и впрямь не надеялась на что-то хорошее — не настолько ведь дура. Даже обороняться готовилась. К счастью, в богатой тачке сидели не жирные черти в золоте и Прада, а какой-то иностранный бизнесмен и его... теперь уже жена — она тогда работала в Камелии. Так что меня банально пожалели и отвезли сюда. Она рассказывает очень буднично и незамороченно, будто знакомит с содержанием сочинения «как я провёл лето». Так обычно говорят те, кто делят жизнь на «до» и «после», и в части «до» воображают не себя, а кого-то другого. Актёров, играющих с их лицами и их репликами. Не ради забавы, но во избежание излишних эмоций, способных помешать жить «после» в мире с собой.       — Моя лояльность подкупила Мадам. Она предложила остаться и работать в Камелии. Конечно, на меня были планы... ну, а что? Молодая, не уродина, ещё и причуда адекватная. До восемнадцати была бы кем-то, вроде майко. Да и вообще, странно было бы, не возникни у неё намерений продать меня подороже. Понимание ситуации не делает менее отвратительной мысль о том, что девушка, которая три года назад казалась многообещающим новичком, сейчас предоставляет «особые» услуги для всяких престарелых мразей и бесов, которые вожделеют молодых девочек без каких-либо обязательств, кроме финансовых. Голова тяжёлеет, а во рту фонит фантомный привкус вязкой горечи и рвоты, как будто кто-то давит невидимыми пальцами на корень языка и задевает увулу. Молодец, девчонка, ничего не скажешь. Ей остаётся ещё немного дожать, и он сблюёт прямо в тот мусорный бак, что стоит слева от чёрного входа. Если успеет дойти.       — ... Но репутация для Мадам всегда была не менее важна, чем безопасность тех, кто на неё работает, — Суо тушит недокуренную сигарету об подошву туфли и суёт окурок в пустую пачку. — А репутация напрямую зависит от качества предоставляемых услуг. Поэтому есть кое-какие особенности, делающие работу с клиентами невозможной. Например, кожные болезни — кто бы что ни говорил, для основной массы нет ничего возбуждающего, если с женщины псориазная шелуха сыпется, как с рождественской ёлки. Или железы, из которых в самый неподходящий момент может что-то выделиться. Кажется, Айзава догадывается, к чему ведёт эта нить. Вроде бы должно стать легче — косвенно ему дают понять, что дальше прямого назначения бара Суо ни с кем не работает. Однако предчувствие всё равно оттягивает желудок вниз, а вязкой слюне не даёт протолкнуться в горло. Как во взаимодействии с психами, поведение которых практически невозможно считать корректно, а соответственно и предсказать их дальнейшие действия. Он не помнит, когда в последний раз это ощущение подводило.       — Шрамы тоже. Почему-то Суо ни с того ни с сего решает, что слов недостаточно. Ей самой — не ему. И действием развеять недомолвки куда лучше. Она опускает руку к поясу, останавливая ровно в том месте, где заканчивается верх и начинается ремень, и цепляет большим пальцем нижний край водолазки, поднимая до самой груди. Ровная линия бровей, отсутствующий взгляд, смотрящий сквозь него, расслабленные мышцы лица и ни следа улыбки — всё говорит о том, что в жесте нет пошлого подтекста, призванного соблазнить или смутить. Лишь констатировать факт. В то же время лицо Айзавы остаётся непроницаемым исключительно по привычке. По шкале от одного до десяти показатель стресса моментально подскакивает до уровня «не отмечено на карте». Мозг на автопилоте пытается обработать поступок, подвязать к рациональному поведению хоть как-нибудь, но вместо этого разбухает, как внутренности утопленника, и распирает череп. Логические связи плавятся, как проводка под воздействием абнормальных температур. Белый живот, по-женски мягкий и слегка выпуклый, уродует чей-то авторский росчерк, тянущийся вверх от левой тазобедренной кости до самой груди с правой стороны. Яркая розовая полоса, словно выдавленная наружу, кажется нарисованной. Суо держит одежду поднятой не настолько долго, чтобы уличить в развращённом намерении, но достаточно, чтобы произвести впечатление. На вскидку, шраму нет и пяти лет. Свежий. Оставленный небрежным, неровным сечением, словно в порыве ярости. Тревожный звоночек опасно раскачивается. Шрамов за всю карьеру героя Сотриголова видел столько, что из воспоминаний об этом можно написать диссертацию и сделать альбом. Может быть даже не один. Ожоги, разрезы, проколы, разрывы — каждая рана оставляет свой уникальный след, который может дать характеристику предмета или персоны, что его оставила. Некоторые «про»-герои шрамами пишут автобиографии и это считается абсолютно нормальным. Но Суо — не «про». Вообще не герой. Всего-лишь гражданская, которая была ранена кем-то, превосходившим её по силе... кем-то, кто был слишком труслив, чтобы выплескивать свою злобу на равносильном противнике, и поэтому выместил её на школьнице.       — Выглядит плохо, но уже года полтора-два, как совсем не болит, — ненужная упаковка из-под сигарет метко летит в бак. — Просто так выглядит. И снова этот тон. Пустой нарратив, как тот, которым до этого раскидывала свою жизнь по фактам. Привязанным лишь к хронологии, и никак к эмоциям и чувствам.       — Злодей? Он спрашивает и отмечает, что за ровным голосом пытается спрятать бессильный гнев на неизвестного, изуродовавшего девчонку. Становясь тем самым до чёртиков непонятным самому себе. Какое ему дело? Внутри всё меняется, как по щелчку, и это неприятно. Айзава привык, что всё разложено по полкам, и вдруг в жизнь приходит Суо, и его как веслом глушит, а содержимое полок от удара валится в кучу. Верного не выгрести. Нет, серьёзно, ему-то что до всего этого? До неё? Сперва аккуратные светлые брови изумлённо приподнимаются, а потом вдруг встают домиком, потому что она смеётся. Тихо, но заразительно (будь с ней рядом кто-то более склонный к эмпатии, а не Айзава, — непременно посмеялся в ответ) и почти невинно.       — До того, как вы спросили, я об этом даже не задумывалась, — отсмеявшись, говорит Суо, хватаясь за левый бок, который будто колет. — Если судить по закону, то никакой он не злодей, а очень даже наоборот — законопослушный гражданин... ... но какой же закон узнает, что происходит в стенах дома, после того, как закрывается входная дверь? — Айзава запивает глотком остывшего кофе остаток фразы, который она замалчивает, потому что тот непременно испортит атмосферу, и бросает опустевший стаканчик туда же, прямиком к смятой пачке Лаки Страйк. И если бы он только посмотрел на её лицо в этот момент, а не отвернулся в сторону шумящей почти тропическим ливнем улицы, начинающейся за пределами тёмного переулка, то определённо увидел бы, что в её взгляде нет ни насмешки, ни лжи, ни даже привычного лукавства. Только слабая полуулыбка, которую, находясь в бреду или под препаратами, вполне можно назвать правдивой.