5.
Иногда мир прощает наивность.
В основном тем, чей возраст не достигает двадцати, но это довольно условная цифра.
Умным может раскрутить вентиль от любого импульса. Хладнокровным сулит извержение вулкана, которому порой достаточно маленького камня, брошенного в самую сердцевину. Тем временем ответственность за их промахи и косяки автоматически перекладывается на других. Зачастую старших. Или тех, чьи розовые очки давно валяются где-то в коробке на антресолях, потому что дороги, как память о былых временах, когда трава была зеленее и деревья выше. Возможно, это неправильно. Возможно, такая забота больше душит и воспитывает страхи, чем учит преодолевать их. Однако статистика, радеющая за то, чтобы целовать молодое поколение в задницу, даже если оно плюёт тебе в рожу, также гласит, что юным умам в силу возраста позволено быть наивными.
Несмотря на все усилия людей, мир на любое правило находит исключения. И время от времени попадаются такие, как Суо. Наебавшие статистику, но со знаком минус. Которых само мироздание воспринимает элементом хаоса, попавшим в мирное время прямиком из эпохи первого поколения людей с причудами. И потому позволяет сперва как следует шарахнуть по голове в тёмном переулке, а после заставить пропахать лицом всю кирпичную кладку грязной стены. До летящих во все стороны зубных осколков, кровавых соплей и впившихся в глаза розовых стёкол от тех самых очков, разбившихся внутрь.
Им даже как-то несолидно строить воздушные замки и лепить из сахарной ваты в голове сладкие мечты. А ещё не приходит в голову надеяться на кого-то, помимо самих себя.
Как результат — возможная атрофация области мозга, отвечающей за доверие, и полное непонимание, что за зверь такой: «проблемы с
кукушкой психикой».
Первый раз Айзава думает, что у Суо какой-то шизотипический вид биполярки, когда приходит в Камелию в четвёртый раз за три с половиной недели, и застаёт её идеальный поклон в сорок пять градусов, обращённый к нему. И, нет, это не раздутое эго наполняет голову мыслями о собственной важности — просто больше вокруг никого нет.
— Нам очень жаль, что заставили вас ждать,
уважаемый гость.
От одной только интонации хочется отступить на четыре шага назад и задрать голову к вывеске, чтобы проверить, туда ли попал.
Потом появляется практически непреодолимая тяга постучаться к девушке в голову и спросить, все ли там на месте. Это конкретно вымораживает: она обращается к Айзаве так, будто он богатый клиент и находится здесь с целью запросить у владелицы соджимай.
С первого дня не проявлявшая и тени принятого в сфере обслуживания сервиса, Суо вдруг формирует непрошибаемую стену из деланной вежливости, и для верности приправляет положенной между сотрудником и посетителем дистанцией. Могло сработать, веди она себя так с самого начала. Теперь безукоризненный внешний вид, напоминающий о стюардессах в люксовых авиакомпаниях, и полную дешёвого пафоса формальную речь Айзава находит не то, чтобы неуместными... скорее отталкивающими.
Подозрительными.
Как будто ему пытаются что-то навязать. Какую-то роль. Модель поведения с предсказуемыми реакциями и убогим финальным аккордом.
— Мадам ожидает в своём кабинете, — Суо выравнивает спину и опускает плечи; вытягивает шею. Словно пытается впечатлить осанкой и видом гордой птицы высокого полёта. — Я провожу.
Хотя выглядит это шоу скорее ребяческим стремлением продемонстрировать свой навык, мол: «Глянь, я еще вот так умею». Куда уж до птицы... манерная секретарша, провожающая делового партнёра босса к месту проведения встречи.
— Ну, вперёд, — хочется вкладывать меньше эмоций, но получается всё равно так же по-деловому прохладно и отстранённо, как у неё.
За барной стойкой обнаруживается неприметная дверь, почти сливающаяся со стеной. Выглядит так, словно за ней должен находиться комендант, выспрашивающий пароль у любого, кто пытается попасть в крепость. Но вместо этого там спрятана лестница на второй этаж. Ничего криминального: тесный пролёт высотой семнадцать ступеней в деревянной отделке с LED-подсветкой и бежевыми панелями стен. Бонусом стойкое ощущение, что с таких лестниц прямая дорога в ВИП-комнаты, где изрядно выпившие клиенты вдоволь развлекаются со своими бабочками-однодневками, купленными на одну ночь.
— В этом крыле находятся только офисные помещения. В игровые ведёт другая лестница.
— Я не спрашивал.
— Разумеется.
Сперва у Айзавы не выходит подобрать подходящее слово, чтобы описать эмоцию, которую он испытывает, когда плетётся позади, вынужденный наблюдать её спину. От
растерянности скуки взгляд ленивым жуком ползает по фигуре Суо, замечая детали, которые до этого не выглядели значительными. В которых не было (
всё ещё нет) необходимости. К примеру, плавная и уверенная, по-женски грациозная походка — привычная к туфлям на высоком каблуке — с эффектно качающимися крупными бёдрами в прямых брюках.
... Когда постоянно находишься в геройском микроклимате, привыкаешь к тому, что даже у самых мобильных и тонкокостных героинь тяжёлая поступь. С этим выработанным, как базовый рефлекс, навыком они стараются крепче стоять на ногах, готовые к тому, что в любой момент придётся держать удар. Чтобы не оказаться опрокинутыми навзничь в самом начале боя. У Суо в этом больше нет необходимости, поэтому она не утруждает себя ненужными привычками...
В треугольном вырезе молочной блузки мелькает свод хрупких бледных лопаток, а из-под мерно волнующегося хвоста прямых волос выглядывает тонкая серебряная цепочка, обнимающая шею. Настолько маленькую, что, наверное, одной мужской ладони — не важно чьей — будет достаточно, чтобы обхватить её целиком и сомкнуть пальцы с обратной стороны...
— О чем она хочет поговорить?
Айзава задаёт вопрос быстрее, чем фантомный хруст ломающихся шейных позвонков успевает взорвать ему барабанные перепонки изнутри.
— Мама не сочла нужным посвящать меня в подробности своего запроса, — выглядит так, словно Суо использует все доступные её лексикону уважительные суффиксы. Айзава неприязненно морщится. — Полагаю, это разговор не для моих чувствительных ушей.
Грудь в промежутке между ключицами и солнечным сплетением наполняется ощущением, которое отдаёт прогоркловатостью и тревогой. Он подхватывает отвратительное, забивающее носоглотку чувство, и вдруг находит самое близкое определение к тому, что испытывает:
Р а з о ч а р о в а н и е.
Эта искусственная, дистанцирующая вежливость, его разочаровывает. Что странно: по логике вещей эта эмоция не вписывается в конструктивный ряд, ведь разочарование испытывают те, кто ожидают чего-то или на что-то надеятся.
Короткой дробью отбив вежливое предупреждение и разрешение войти, Суо дисциплинированно ждёт дозволения и только затем открывает дверь. Внутрь не заходит — пропускает вперёд гостя и остаётся снаружи.
— Примите мои извинения, Айзава-сан, — из глубины кабинета раздаётся спокойный голос с лёгкой старческой хрипотцой. — Было невежливо назначить встречу и тут же уехать.
После приглушённого коридорного освещения оказаться в кабинете, где врезанные в натяжной потолок круглые лампы бьют в глаза в полную силу — сущее наказание. Айзава щурится, с трудом привыкая видеть всё вокруг себя отчётливо, без полутонов и плывущих пятен. Как только чёрные мушки перед глазами пропадают, источник непрошенных и неискренних извинений попадает в поле зрения сразу же: расположившийся в президентском кресле из телячьей кожи за письменным столом из тёмного древесного массива. И это не какой-нибудь CEO с многомиллиардными доходами, а статная, но уже прилично постаревшая седая женщина с узким напудренным лицом чёрной вдовы, хоронящей супругов одного за другим, и змеиным взглядом из-под тонких бумажных век. Она держит в костлявой руке телескопическую трубку мундштука, окаймлённую гравировкой дракона, и периодически подносит к тонким фиолетовым губам, закуривая. От каждого движения чётко очерчивающие рот брыли как будто врезаются глубже в пергаментную кожу, запрятывая усмешку.
— Я ещё понадоблюсь вам, Мама? — певуче уточняет остающаяся позади Айзавы Суо.
Словно порог — это красная линия, которую ни в коем случае нельзя переступать. Удивительно — характерная Суо, которая любит своевольничать, и принимает игру только если сама создала правила, и вдруг так вымуштрована.
— Нет, милая, ты и так прекрасно справилась с поручением, — женщина взмахивает мундштуком как дирижёрской палочкой, мягким жестом подгоняя девушку закрыть дверь и не беспокоить их. — Можешь возвращаться к работе.
«Мамой» она разрешает звать себя лишь тем, кого когда-то выручила, дала шанс «начать заново», и кто никогда не забывал об этом. Для всего остального мира она уже очень много лет существует под псевдонимом «Мадам».
— Прошу, присаживайтесь, — в воздух летят дымовые кольца.
От её покровительственного тона в нём, здоровом тридцатилетнем лбу, ни с того ни с сего порывается взыграть упрямый, вздорный подросток, который готов делать всё наперекор старшим, только потому что его бесит их снисходительное отношение. Айзава не был склочным или своенравным в школьные годы, и не считал себя проблемным тинейджером, от которого учителя рыдают в три ручья... Но в разговоре с Мадам у него складывается впечатление, что минувший его в юные годы подростковый психоз вот-вот постучится в голову.
Какая дерьмовая тенденция: что ни визит в Камелию — откровение с самим собой.
Зато сразу становится ясно, у кого Суо нахваталась этого безобразного высокомерия. До того идеальная копия, что не далёк день, когда она, сейчас эдакая парвеню, превзойдёт своего кумира и научится самостоятельно владеть ситуацией от начала и до конца.
Подавив склонность бунтовать и наперекор вежливому предложению стоять истуканом, как последний дебил, Айзава занимает одно из двух скрипящих дорогой кожаной обивкой кресел, поставленных специально для посетителей. Теперь их с Мадам разделяет только письменный стол... и огромное облако недосказанности.
— Я бы предпочёл, чтобы вы не тратили время попусту и перешли сразу к сути.
Мадам снисходительно тянет уголки губ, и Айзава сразу смекает — бабка умеет красиво стелить и с её речами необходимо держать ухо востро.
— Порой я забываю, как заняты могут быть люди, живущие вне квартала... Заранее простите моё долгое предисловие. Думаю, естественно немного нервничать в новой для себя ситуации — мы редко обращаемся к профессионалам.
— Разве это не показатель стабильного беспроблемного существования?
— Я бы назвала это стабильным саморегулированием. Проблемы здесь возникают и решаются немного не так, как у других, поэтому мы склонны не позволять им выходить дальше территории района. Герои разных агентств не раз пытались взять нас, как подведомственную территорию, но если население решительно против, то даже они ничего не смогут сделать, — размеренно поясняет Мадам.
Она преподносит это, как что-то естественное, не стоящее внимания, но если под лупой рассмотреть налёт обыденности и простоты, то наружу проступят очертания глобального механизма, который успешно работает только если в нём нет лишних или неисправных элементов. Если верхушки умеют в дипломатию, а мелочёвка знает своё место и не суётся туда, где им быть не положено. Соблюдающим иерархию и правила позволяют присоединиться к кормушке, а за некий процент от дохода оказывают разного рода помощь и услуги.
Возможно поэтому им нравится заманивать молодых — воспитать под законы квартала гибкие юные умы порой куда проще, чем вдалбливать их уже ментально сформировавшемуся взрослому (ещё и чужаку), который переоценивает свои права и недооценивает обязанности.
Совсем легко вербовать только тех, кого в жизни знатно помотало и нехило поломало, как в лихие времена великой разрухи. А итог... итог известен. Щенячья преданность, благодарность до гробовой доски и работа на благо своего спасителя.
— Не хотелось бы никого оскорбить или ущемить, но клиентов среди героев крайне мало, и ещё меньше тех, кто действительно способен быть полезным. В иных обстоятельствах мы бы попытались избежать этого столкновения, но, увы, времена стали крайне неспокойными даже для нас, — Мадам ведёт узкими, укутанными в красный китайский шёлк, плечами в жесте почти беззаботном, но весь лейтмотив её речи говорит об обратном. О том, что ситуация медленно, но верно, выходит из-под контроля. — Впрочем, вам ли не знать...
Она тактично замалчивает прямую отсылку к нашумевшему вторжению в Юэй, в результате которого двое учителей едва не отдали богу душу, а восемнадцать студентов-первогодок прошли жестокое боевое крещение, даже не успев придумать себе геройские прозвища. Если взглянуть на до сих пор растущие цифры в статистике преступной деятельности, вывод напрашивается соответствующий — успешная диверсия (пусть и закончившаяся отступлением врагов) на территории самой охраняемой в стране академии нешуточно вдохновила злодеев на более смелые подвиги.
В результате чего страдают даже такие районы, как этот.
— В квартале становится всё больше бешеных псин, которые мнят о себе слишком много, да ещё и распространяют всякую чушь о новом мировом порядке и сборище мартышек под названием «Лига злодеев», — Мадам вздыхает, опирает мундштук на тяжёлую хрустальную пепельницу с толстым дном и берёт в освободившуюся руку некий документ.
Возможно для проформы. А может, чтобы и впрямь опираться на конкретные доводы из какого-нибудь отчёта.
Айзава медленно подаётся всем телом вперёд, кладёт локти на чуть разведённые колени и скрещивает пальцы опущенных вниз ладоней, касаясь подушечками костяшек. Сохраняя при этом бесстрастное, почти отсутствующее лицо. Очень полезный навык, который с годами только больше ценишь. Особенно когда жизнь стравливает с человеком, которому не хочешь открывать своего замешательства или интереса.
Да и вообще каких-либо эмоций.
— Мне привести в квартал
службу отлова, чтобы они приняли меры?
— Это ни к чему. Пока что. Мы ведь ещё не нашли их хозяев. Что толку ловить животных, если не пойманы те, кто их к нам отправляет?
По лицу Мадам видно, что стопроцентное понимание со стороны Айзавы ей очень понравилось. Она явно не из тех, кому нравится называть вещи своими именами и вести прямые конфронтации. Такие зачастую открыто и приятно улыбаются тем, кого ненавидят, подливая им малые порции антифриза в напиток, а затем скорбно и трагически причитают («Ах, как же так? Он ведь был так молод и ни на что не жаловался...») на похоронах. Роняя вполне себе настоящие слёзы. Неудивительно, что завуалированная речь с нотками литературного пафоса привлекает её куда больше коротко изложенных фактов.
— Поправьте, если ошибаюсь, но об одолжении и уж тем более о помощи принято просить по-другому. Зачем нужен герой, если разобраться с проблемой вы так или иначе планируете самостоятельно?
Женщина кривит губы в холодной усмешке:
— О, но это далеко не сигнал о помощи. Считайте мой запрос деловым предложением, — она отклоняется на спинку кресла, приобретая более степенный и менее формальный вид. — Которое вы вольны отвергнуть.
Айзава щурит глаза. Уголок рта нервно дёргается. Ещё немного и заскрипят зубы. Хитрая старая карга.
Наступает момент, когда он искренне не понимает, почему из всех героев, предпочитающих вести деятельность вне кругозора СМИ, сейчас сидит здесь и принимает сомнительную заявку, с которой справится, в общем-то, любой более-менее адекватный герой с неатрофированным чувством сострадания и желанием помогать.
— Для этой работы подойдёт любой, но вам, почему-то, обязательно привлечь меня.
Словно ожидав, что рано или поздно он об этом спросит, Мадам вдруг ослепительно улыбается. Морщинистые веки, с которых при такой активной мимике должна осыпаться труха, приобретают форму перевёрнутых полумесяцев.
— Конкретно ваше присутствие здесь обусловлено двумя причинами, — она поднимает два тонких, напоминающих о сухих, безжизненных ветках, пальца. — Во-первых — нам важна ваша особенность, как героя, который не привлекает к себе внимание и решает проблемы, не оповещая все доступные СМИ в округе. Также до меня дошёл слух, что слово уважаемого Сотриголовы имеет вес среди тех, кто находится в топе сильнейших. Осмелюсь предположить, что двойную проверку исходящие от вас показания проходить не будут, соответственно, источник информации также может остаться инкогнито.
Даже бесит, что её аргументы так похожи на правду.
— А вторая причина?
— ... О, — Мадам скрывает лукавую усмешку, прислоняя к губам край документов, всё это время находившихся в её руке вместо мундштука. Словно вторая причина и есть основная — кульминация всего действа. — В данный момент она находится внизу: разливает напитки посетителям бара... Прошу, не относитесь предвзято. Вам может так не показаться, ввиду того, что она обладает уникальной манерой общения, но, поверьте, моя маленькая валькирия вами искренне восхищается.
Это «восхищается» до блядских мурашек страшно режет ему слух.
Оно звучит вовсе не как отсылка к уважению учеником наставника или признанию героя своим кумиром.
— Скрывать не буду: если в квартале станет известно, что вмешался профессионал, ничем хорошим это не закончится. Ни для нас... — выстрел змеиного взгляда зелёных глаз, с возрастом выцветших, но остающихся суровыми и тёмными, устремляется к двери. —
Ни для неё.
Его лицо может быть ровным и отстранённым, но внутри... внутри ощущение, словно вместо холодного пота вниз по шее течёт бензин.
Одно неверное движение и шарахнет так, что мало не покажется.
Хуже и гаже этого только рациональное осознание: всё происходит далеко не под давлением со стороны Мадам. Просто некоторые решения могут быть приняты задолго до того, как озвучат условия.
Иногда время даёт возможность подготовить себя. Примириться.
— Я услышал кучу лирики и ни слова о настоящем деле,
Мадам.
Или же найти оправдание, пусть даже и самое паршивенькое, почему условия, выгода, риски и даже логика не имеют власти над заведомо сделанным выбором.
6.
Он думает об этом всё оставшееся время до рассвета, занимая самое малозаметное и наиболее затемнённое место за барной стойкой. Беспокойно мечется в собственной голове, ища спасение в отвлечённых деталях из окружения. Вяжущий, остающийся горчащим налётом на нёбе, привкус чёрного кофе; этикетка ирландского виски Джеймсон на полке прямо перед глазами; звонкий стук кубиков льда в стакане — что угодно, лишь бы потоком отборной бредятины не вымыло мозг через уши.
Получается так себе. Сознанию, полностью адаптированному под работу «про»-героя, привычнее дать ситуации краткий анализ и среагировать до того, как кто-нибудь пострадает, нежели вести долгие мысленные тяжбы и бороться с собой. Но в сложившихся обстоятельствах (у него предчувствие) «быстро» вовсе не равно «хорошо», и спешка не приведёт к положительным результатам.
Суо состояние Айзавы, конечно же, замечает. Только ничего не говорит — изредка бросает молчаливые взгляды. Как будто обеспокоенные, но скорее за себя, чем за него. Может, на уровне инстинктов понимает, какой тяги угнетение виснет над ним. Буквально складывающееся в предупреждающую табличку с надписью: «Кабель под напряжением!».
Хотя больше похоже на то, что кабель сам себя завязал в узел и бахнул разрядом из потенциального арсенала Каминари.
— ... Ого, надеюсь, важное дело Мадам не заключалось в каком-нибудь абсурде, вроде: «Нико нарвалась на проблемы и теперь ей нужна защита».
Когда Суо покидает Камелию, заведение закрывает двери и гасит вывеску, а косплей-бар Карнавал по соседству и вовсе спит... как, впрочем, и большая половина квартала. Неоновые огни постепенно затухают, теряясь в предрассветных сумерках, и всё же наивно пытаясь спастись в умирающих тенях. Улицы неизбежно опустевают, а рассеивающийся зернистый мрак обнажает ненавистную району скуку белого дня.
— Часто же ты встреваешь в неприятности, раз так считаешь, — Айзава хмуро осматривает Суо с ног до головы.
Энергия её так и переполняет: глаза сверкают, лицо свежее, уголки губ не опускаются ни на мгновение, да и вообще вся она какая-то аккуратная, собранная, и походка уже не волнительно покачивающаяся и элегантная, а совершенно бодрая, пружинистая. Как у довольной сытой кошки: плавная и лёгкая трусца.
Усталость после рабочего дня? Что это такое? Никогда не слышала.
Айзава, в сравнении с ней, чувствует себя одним большим дряхлым организмом, которому нет большей отрады, чем найти спокойный угол, где никто не станет мотылять, и впасть в кому на несколько суток. Рацион из кофе и энергетиков, он считает, хорош лишь как временная и очень радикальная мера — долго на них не протянуть, если только не собираешься после всего энергозатратного с чувством выполненного долга лечь прямиком в могилу.
— Просто вы впервые ждёте меня после работы, — спокойно поясняет Суо. — Я удивилась.
Она даже не ставит знак вопроса. Сомневаться в своих домыслах, прежде чем твёрдо произносить? Нет. Ни за что. Нонсенс.
Он ждал — она уверена. Надо будет: под запись повторит.
Ждал. Ждал, ждалждалждалждал...
И в чём будет неправа?
— Прослежу, чтобы ты не нашла приключений, из-за которых старая карг... ваша хозяйка и впрямь найдёт, куда бы меня ещё припахать. Так что меньше слов — больше дела. Топай давай.
Суо задирает подбородок, чтобы посмотреть Айзаве прямо в глаза.
— А к этому прилагается ваш пиджак, наброшенный мне на плечи, или возможность взять вас под локоть? — на удивление просто даже такие щекотливые слова соскакивают с кончика её болтливого языка. Способные поставить в неловкое положение кого угодно, только не саму Суо.
Вопреки собственному вопросу (явно не риторическому), она не ждёт ответа: отворачивается, едва закончив говорить, заводит руки за спину и шагает вдоль главной улицы к выходу из квартала. Молча зовёт с собой. В тишине обострившийся слух улавливает, как звонко и буднично стучат остроносые чёрные туфли на шпильках и едва уловимо позвякивают в такт тонкие висячие серги.
Прежде, чем двинуться следом, Айзава долго смотрит ей вслед и не понимает: за что она ему такая. С осмысленным взглядом, недетским мышлением и явно что-то задумавшая. Вызывающая тёплое и тягучее, щекочущее мелкой вибрацией в солнечном сплетении, естественное желание просто взять и проводить женщину домой. Поговорить с ней наедине. Не ища себе при этом ушлых оправданий.
— Я не захватил с собой пиджак, — говорит он ей в спину, наблюдая, как фигура Суо останавливается и даёт изящный оборот вокруг своей оси.
— Ничего, другой вариант меня вполне устраивает, — винные губы обнажают жемчужную улыбку. — Даже больше нравится.
В мыслях неожиданно сквозит скверное понимание, застревающее в горле рыбьей костью, которую ни проглотить — ни выплюнуть.
Айзава может хоть сколько ссылаться на то, что именно для этого он когда-то получил свою геройскую лицензию — чтобы законно и по всем правилам помогать людям, которые в этом нуждаются.
Но правда в том, что есть вещи, кажущиеся сущей бессмыслицей только до тех пор, пока не наступает определённый момент, чтобы их понять.
— Вы не хотите со мной поужинать?.. Нет, позавтракать, получается... Ну, неважно. Недалеко от моего дома есть круглосуточное кафе — там очень вкусно готовят чиабатту с тунцом.
Решение, принятое заранее, вполне может не быть результатом влияния лицензии или альтруизма. Оно может оказаться результатом вступления вопроса на территорию
личных интересов.
— Только недолго. У меня занятия.
О том, когда, как, и, чёрт возьми, почему Суо Нико становится частью чего-то личного, Айзава старается не думать.
Наивно ли? До чёртиков. Почти преступно.
Ведь к этому он тоже, выходит, совсем
не готов.
