Сгущая краски

9.

Внутреннее поле беседы пребывает в запустении. Серый бездиалоговый фон и тишина. Не то, чтобы Айзава жаждет познать таинство активной интернет-переписки или окунуться в бушующую реку мусора социальных сетей. План по коммуникативному нормативу, как он считает, с лихвой выполняет утомительная связь со студентами и другими учителями. Но это всё равно кажется немного странным. Когда он без особого энтузиазма оставляет свой контакт в телефонной книге Суо и добавляет её в свою, в голове идёт активный расчёт: как себя поведёт эксцентричная бывшая студентка, добившись информации, которую точно не заполучить, вбив запрос в поисковике? Говоря начистоту, ни в одном из предполагаемых вариантов развития событий не было пункта про глухое молчание. Вопреки ожиданиям, Суо ни разу не светится в диалогах с тех пор как попросила обменяться номерами. Вопиющая тактичность, которая вообще не вяжется с её раскрепощённым поведением или образом, который она себе создаёт. Пока однажды на его мобильный не приходит оповещение. 23:17 У Вас 1 новое сообщение. Иконка на главном экране привлекает внимание отчего-то тревожной цифрой один в правом верхнем углу. Как назло красной. Однако взамен злорадного удовлетворения от того, что этот маячок положит начало худшим его опасениям, Айзава испытывает смешанные чувства подозрения и настороженности. Он хмуро сверлит взглядом отметку геолокации, висящую единственным сообщением в диалоге, и не может избавиться от склизкого ощущения, застревающего в трахее. Вместо какой-нибудь ерунды, которую Суо вполне могла бы написать, чтобы лишний раз вывести его на эмоции, после недели молчания Айзава (получи и распишись) видит только точку на карте. Никакого сопутствующего текста. И это просто не может быть правильным. Он всегда считал, что если чаще задействовать мозг и совершать поступки на трезвую голову, то постепенно это выработает определённую колею действий и наложит на сердце дополнительный рычаг управления. Чтобы со временем оно перестало брать контроль над ситуацией в моменты, когда необходимо действовать холодным умом... или, по крайней мере, перестало позволять себе вестись на провокации. Будучи уже состоявшимся профессиональным героем, Сотриголова думает, что с ним, натаскивавшим себя с юношества, в зрелом возрасте и подавно не произойдёт настолько эмоциональной херни. Но она происходит. У В а с 1 н о в о е с о о б щ е н и е. И Айзава ничего не может сделать. Дух как будто напрочь вышибает из тела, оставляя в нём чистые импульсы и всплеск энергии. Ему не холодно, когда не по-летнему промерзший ветер наотхлест бьёт в лицо тугим порывом воздуха и дождя. Наоборот: ладони, шея, спина — всё безбожно потеет и становится до того скользким, что пластиковый корпус мобильного почти выскакивает из руки. Дозвон. Сброс. Дозвон. Сброс. Дозвон. Сброс. Дозвон... Аппарат Абонента выключен или находится... Находится в полном дерьме. Молись, чтобы не на пороге смерти. Молись, чтобы не уже мёртвая. Голова набита под завязку. Анализ. Поиск. Расчёт. Какой вариант рациональнее: полиция, патруль, герои из близлежащих районов... Мадам? Знает ли об этом она? Почему из всех людей, которым может доверять, она присылает это ему? Что могло произойти? Что с ней, мать вашу, могло случиться в её собственной квартире? До противоположной части города, откуда приходит маячок, удаётся добраться в рекордное время, и единственное с чем ему по-настоящему везёт: к полуночи ураган успевает сбавить обороты и усмирить свой неугомонный вопль истерички на кураже. В лёгких всё горит, как проспиртованное. Кислород едва толкается через связки и ткани. Вместе с тем что-то горькое и паническое пытается подняться из-под завалов в груди. Страшное, забытое — оставшееся в нём от семнадцатилетнего подростка, похороненного заживо. Ворошится, как сплетённый хвостами, мокрый и облезлый полутруп крысиного короля. Невовремя. Только у Ширакумо, среди всех прочих назойливых качеств, была эта привычка — всё делать просто блядски-невовремя. Встревать в разговоры, появляться на уроках, отвечать на вопросы и шутить... Умирать. Последнее было самым особенным его «невовремя». Контрольным в голову. Разносящим мозг на куски. Потухший район современных трущоб — настоящая тихая гавань для злодеев, желающих залечь на дно — словно впавший в кому пациент на грани жизни и смерти. Из работающего: редко мигающие, горящие через один, уличные фонари — сигналы системы жизнеобеспечения. Скорее всего, электричество в домах вырубает в шторм, и с этим бесполезно пытаться что-то сделать. Но даже с минимальным освещением в округе трудно не обратить внимание на единственный балкон, из которого наружу сквозняком выдувает разодранную штору в бурых брызгах, мало похожих на капли дождя. Тревога тугой змеиной петлёй сворачивается на шее до удушья. Впервые за долгое время эмоций столько, что сводит скулы. Айзава с падающим на дно желудка сердцем хватает ладонью край лежащей на плечах ленты, намереваясь перемахнуть сразу на третий этаж, минуя лестницу.       — ... лядский твой рот, ну же! Дребезжащая ругань пригвождает к месту. Болезненный, шумный выдох сквозь стиснутые челюсти разворачивает тело на сто восемьдесят. Два действия, чтобы тень мёртвого Ширакумо, хищной птицей нависшая над мыслями, испарилась из головы. Суо сидит на лавке автобусной остановки под навесом. Вся по-нехорошему всклокоченная. Напряжённая. Скользкими от крови пальцами пытается что-то сделать с ногой: сперва давит с двух сторон на красные вспученные края пореза на пятке, затем колупает ногтями, пока, наконец-то, не выковыривает осколок стекла. Швырнув его в лужу, перестаёт сыпать проклятиями — справляться с болью уже не нужно. Вместо этого ворочается, лезет в карман джинсовых шорт и шуршит чем-то — выуживает сухую сигарету и бензиновую зажигалку в металлическом корпусе. Слабый огонёк вспыхивает синевой и запаливает набитый табаком белый цилиндр, приговаривая к сожжению. Плечи Суо грузно приподнимаются, когда она, обхватив губами с надорванным левым уголком фильтр, затягивается. Раненую ногу кладёт поверх здоровой, скруглённым в дугу позвоночником упирается в спинку скамьи. Всё со скрипом, с импровизированным кем-то, вечно поджимающим тормоз в механизме движений.       — Так... — задумчивым, охрипшим голосом говорит она. — ... Что мне делать дальше? Таким тоном, словно «быть избитой» случайно влезло без очереди в распланированный порядок дня, а теперь настало время двигаться к следующему пункту в перестроившемся графике. В дыре разорванной под плечом футболки с кровавыми брызгами тут и там жёлтая лампа с фонарного столба подсвечивает наливающуюся цветом гематому, уходящую вниз, к бедру. Колени разбиты, запястья и локти в пятнах, как у леопарда. Только это не природный окрас, а овальные красные отметины, оставленные чужими руками. Всё ещё гордая. Дерзко задирающая голову. Совершенно не выглядящая беспомощной, растерянной или напуганной. Разглядывая её, невозможно избавиться от навязчивой мысли где-то в закромах — мироздание Суо за что-то отчаянно не любит. Если не ненавидит вовсе. Может, за то, что так трепыхается и всё время выживает. Назло.       — ... Учитель? Уличный фонарь резко, в одно моргание, гаснет...

10.

... Когда в плоском квадратном плафоне на потолке загорается лампочка, рассеивая темноту, она, словно очнувшаяся от долгой прострации, поднимает тыльную сторону ладони к лицу и щурится, не сразу привыкая к освещению. Под веками снопом рассыпаются крохотные чёрные мушки, растворяющиеся до того медленно, что в уголках глаз рефлекторно успевает проступить влага.       — Садись, где удобно. Я сейчас вернусь. Нико медленно, почти со скрипом, оборачивается на удивительно спокойный голос Айзавы, подхлёстывающий её из-за спины эффектом неожиданности. Испуганно дёрнуться или вскрикнуть не выходит: силы есть только на то, чтобы стоять, стекая на пол дождевой водой и кровью, и пялиться перед собой, осмысливая сказанное. Преодолевая кратковременный ступор и слабость, она поверхностно осматривается вокруг и ковыляет до рабочего стола слева от балконной двери. Офисное кресло скрипит жестковатой искусственной обивкой под весом присевшей Нико, втягивающей голову в плечи и сутулящей спину. Замёрзшие и безбожно саднящие ладони с разодранными костяшками она суёт между бёдрами. Всё на автопилоте, с какими-то подключенными внутренними резервами — энергии, чтобы эмоционально резонировать с происходящим, тоже нет. Даже когда боль начинает пробираться сквозь промозглый холод и оцепенение: ощипывает царапины, ноюще пульсирует в ушибах и лижет горячими волнами тело.       — Я думала, вы сразу сообщите Мадам обо всём. Только подождёте, пока она меня заберёт. Но боль можно терпеть. Затяжное молчание, распарывающее черепную коробку по швам, — нет. Потому что это особый вид страшного, мучительного затишья, когда есть возможность слышать и чувствовать присутствие другого человека рядом, но не обмолвиться с ним и словом, будто говорить неловко и не о чём. В словаре Нико нет понятия уютного молчания. Только напряжённое и гнетущее. Такое, от которого серая мякоть мозга оплавляется текучим парафином на открытом огне.       — Ты отправила маячок мне, а не ей, — напоминает Айзава, находясь в тени прихожей, где замыленный болью, подступающей всё ближе, взгляд не может его как следует рассмотреть. — Если бы хотела, чтобы Мадам обо всём узнала — сразу связалась бы с ней. Или с кем-нибудь ещё из бара.       — Я могла отправить его вам случайно, — аккуратно возражает Суо. На пробу. Чтобы понять, куда можно развернуть диалог.       — А ещё могла сказать, что добраться до бара в шести кварталах от твоего дома проще, чем ехать сюда. Или хотя бы один вопрос задать по пути. Нико обескураженно спотыкается. Сжимает губы, норовящие улыбнуться. Быть прочитанной так легко... и ещё легче оказаться уличённой в нечестном отношении к своим же поступкам — к этому непросто привыкнуть. В Камелии... да и во всём районе такая беспощадная честность, как у Айзавы, совершенно не ценится. С другой стороны, чего ещё можно ждать от места, которое разливает по бокалам терпко-сладкие грёзы и кутается в роскошную, беззаботную лживую реальность? Люди следуют сценарию, который задаёт собеседник, и если он, ведущий в диалоге, говорит о чём-то, предпочитая закрывать глаза на правду — никто не ставит это ему в упрёк, и не пытается вывести на чистую воду. Такова политика квартала. Неписанные правила, известные всем своим. Кто-то хочет жить в лично созданном им вакууме? На здоровье. Пока это не мешает соседу существовать под его куполом, не зная бед. Но её учитель — человек не из квартала, а это поправка на ветер. Да и вообще: иногда полезно общаться с нормальными людьми, которые умеют реагировать на вещи адекватно. Для которых лгать и смиренно проглатывать ложь — далеко не такое же естественное состояние, как дышать или моргать.       — Спасибо, — Нико тихо скребётся своей благодарностью, пока в ней самой царапается потребность на минуту выйти на балкон и в одиночестве выкурить сигарету. Отчего-то слова лезут неправильные — такие надо сразу привязывать к подъязычной кости и заглатывать с дымом, озоном и сыростью. — Ну, что Маме не сдали. Есть вещи, без знания которых ей лучше обойтись. Айзава замирает на пороге комнаты и прислоняется плечом к дверному проёму, скрестив руки на груди. Он весь — пытливо глядящая на неё сверху-вниз обескровленная статуя с глубоко посаженными глазами, которые от усталости кажутся запавшими. С тугим, мрачным лицом Жнеца смерти, отправляющего в ад прямиком из исповедальни. Вместо радужки — чёрные ямы разрытых могил на фоне сетки лопнувших капилляров. Живое подтверждение того, что переутомление и недостаток сна — обезображивающий, искажающий внешность элемент реальной жизни, в котором нет ничего привлекательного и уж тем более романтичного. Только страшное, болезненное и изматывающее даже на ментальном уровне, не говоря про физический. В спальне пахнет дождём, немного тянет кровью и стынет горькой трагедией, о которой явно умалчивают. Нико умалчивает. К чему разворачивать драматическую сценку перед человеком, который не умеет жалеть других?       — Я бы на твоём месте не стал держать её за слепую или несведущую. По моему опыту ничем хорошим это не заканчивается.       — Знаю-знаю: правда всегда всплывает наружу... Большая удача — если не вверх брюхом, как сдохшие в тухлой воде декоративные рыбки.       — ... Но в этот раз я предпочту, чтобы до её ушей это дошло немного попозже. Нико безвинно пожимает плечами и одновременно содрогается от холода, прокатывающегося по телу, начиная с ног, покрытых липкими мурашками, до самой макушки.       — У тебя челюсти ходуном, — словно от незнания, что с ней — такой внезапно искренней — делать, Айзава отводит глаза в сторону и трёт ладонью мокрый затылок. — ... Сходи в душ, пока не окоченела. Её не должно удивлять такое отношение: на грани между заботой и сухим обязательством. Но оно удивляет.       — Вы уверены? Взгляд Айзавы меняется на укоризненный и как будто чуть-чуть уязвлённый. Выражение: «Какое из слов тебе было непонятно?», испытующе впивается Нико в лицо. Ещё чуть-чуть и, прямо как в школьные годы, глаза зловеще вспыхнут, а каскад вороньих чёрных волос взметнётся вверх. Он всегда так делал, когда хотел припугнуть их — кучку соплежуев, не ведавших о дисциплине, но боявшихся праведного преподавательского гнева.       — Дверь прямо и налево — не заблудишься. Вопреки чувству, подначивающему что-нибудь сказать, Нико благодарно кивает и трудно вытягивает неподъёмную себя из кресла. Медленный шаг сопровождается болью и бредовыми опасениями испачкать пол. Стараясь как можно меньше бередить раненые ступни, с которых от любого движения стружкой осыпается засохшая кровь, Суо морщится и вспоминает сказку о маленькой Русалочке. На вскидку примеряет — такие ли ощущения были у героини, продавшей свой чарующий голос и роскошную морскую жизнь за какие-то вшивые ноги и лживую любовь принца-мудака. Если да, то русалочка была непрошибаемой дурой и заслуживала участь морской пены. Даже у Нико в шестнадцать лет мозгов было больше. Двигаться дальше трудно. Не потому что физически больно или драка настолько вымотала, а потому что она, стеклянно пялясь на стопку вещей и чистое полотенце, сложенные на краю раковины, медленно осознаёт, что её присутствие здесь — один большой непрекращающийся абсурд. В котором, почему-то, участвует такой прагматик и реалист, как Сотриголова. Из всех мест в мире, куда он мог бы её отправить и избавить себя от лишних забот, при этом не рискуя напороться на угрызения совести, Айзава решает привести её в свою квартиру. Он. Профессиональный герой. Человек, привыкший жить рациональными принципами и заветами. Мужчина, у которого нет объективных причин, чтобы так поступать. Нико хотела бы заглянуть глубже. Зарыться, влезть пальцами под кожу, растребушить, чтобы узнать правду. Понять, как работают мысли в его голове. Но она так устала, что кроме жалобно стонущего голоса изнутри самой себя: «хватит, пожалуйста», — ничего уже не слышит. Где-то под лобной костью начинает пульсировать. Мягкая тёплая вода только бередит свежие раны — шершавым козлиным языком вылизывает набухшие, распаренные царапины и порезы. Интересно, можно ли считать поворот крана с горячей водой до упора, до запотевших стёкол ширмы и красноты, актом самоистязания? Наверное, нет. Это ведь не ради страданий, а чтобы отмыться от грязи. Соскрести, выпарить из себя всё, что случилось из тела, которое, как набитая песком груша для битья: тяжёлое и помятое. Слабосильное. Нико наспех промакивает его полотенцем, собирая лишнюю влагу, и влезает в чёрный трикотажный джемпер. На миг задерживается взглядом на розовых спортивках с белыми лампасами, которые, ну никак не могли оказаться в повседневном гардеробе Сотриголовы не в качестве шутки над ним, и тоже тянет на себя. Из ванной своё присутствие приходится буквально выскребать, перемещая всё такое же неподъёмное, неповоротливое тело обратно к рабочему столу, в кресло. Удивительно, сколько эмоциональных и физических ресурсов способна отнять одна нежелательная встреча. До какого момента откатить развитие. На самом деле это обидно до слёз: столько лет вылезать из шкуры унылой, пресной гусыни в обносках, учиться преподносить себя, чтобы наконец добиться образа изящной молодой женщины, нарисовать свой портрет лёгкими угольными штрихами под флёром la femme fatale, а в итоге вновь оказаться... такой. В подвёрнутых аляпистых штанах не по размеру, с испорченным маникюром, расчёсывающей мокрые волосы пальцами, в довесок — с ни разу не картинными гематомами. Которые выглядят аутентично лишь в кино, а в жизни мало того, что похожи на трупные пятна, так ещё и немилосердно болят. Нико бросает унылый взгляд на вытянутую ногу, чтобы лучше рассмотреть порез, перевёрнутым в горизонталь полумесяцем рассекающий ступню от выпирающей косточки на щиколотке до ахиллового сухожилия. Из её головы никак не уходит безрадостное понимание, что от такого точно останется шрам (тот, что на торсе, сразу начинает фантомно поднывать и чесаться). Ещё один. Наверное всё потому, что внутри шрамировать уже нечего — нет живого места. Щелчок. Громкий. Обжигающий слух и разом сжирающий кусок нервов. Поначалу Нико кажется, что звук она слышит только в собственной голове, и это незыблемые отголоски забытых комплексов в её подсознании пытаются вырваться на свободу. Но за щелчком, как после удара молнии, грохочет гром — закрывающаяся входная дверь. И звуки, которые ошибочно принимались за внутренние, мгновенно переходят во внешние, словно вылетают вакуумные наушники-капельки. На замершего в коридоре Айзаву она смотрит, как на воскресшего Иисуса Христа — с недоверием и неверием в его живое присутствие. Он же, поймавший обескураженное внимание к себе, ошибочно принимает его за немой вопрос: «Где вы были?».       — В аптеку ходил, — зачем-то поясняет, показывая белый пакет, в котором мутно проступают очертания антисептических средств.       — Для... меня?       — Либо так, либо неотложка, — лаконично перечисляет варианты. — Само точно не зарастёт. Может, это инстинкты так работают — любой пиздец встречать с улыбкой, чтобы снизить уровень стресса — но левая бровь у Нико выразительно ползёт выше, изгибаясь недоверчивой кривой, и синхронно, как под натяжением нити, связывающей между собой все элементы лица, поднимая уголки губ. Разодранный — тоже левый — откликается щиплющим импульсом. Хотя жесту это всё равно никак не вредит.       — Вы правы. Из раненых пальцев, простреленных болью, всё начинает валиться. Первым делом — бутылочка антисептика. Следом Нико роняет упаковку ватных тампонов, едва успевая сдвинуть колени, чтобы не полетела дальше. Морщась, потому что ушиб на бедре горит. Коробку медицинских пластырей Айзава успевает поймать уже своей рукой в нескольких сантиметрах от пола. Не возвращает. И сам не уходит. Садится, скрестив ноги, и тянет раскрытую широкую ладонь к ней. Нико трагически поджимает губы до состояния ровной полосы и старательно уводит взгляд от его лица — не хочет проверять, если вдруг её совершенно некрасивая неуклюжесть, вид, да и в целом присутствие, раздражают. Она всё равно ненарочно. Просто устала. Просто хочет спать и не знает, как объяснит этот вечер Айзаве, когда он спросит. Завтра, послезавтра, через неделю — не важно. Всё равно ведь спросит. А она всё равно не сможет подобрать слов.       — Если надо помочь — говори сразу, — в его голосе выражается скопленная сутками усталость и немного подстёгивающей грубости. Ровно столько, чтобы Нико обратила внимание. — Чтение мыслей не мой профиль. А ещё у него всё получается гораздо лучше, и это заметно. Только чуть-чуть непонятно. Зачем? Зачем ему зализывать её раны? Зачем сидеть на полу у её ног и держать порезанную ступню так, будто сильному, грозному и неуязвимому «про»-герою действительно страшно лишний раз надавить посильнее и что-то сломать? В школе он бы... Нико качает головой. Школа закончилась несколько лет назад. С ней не преподаватель, который даже такую мелочь, как лечение, оставил бы студенту на самостоятельное изучение. Она вдруг понимает, что абсурд тоже бывает нормальным состоянием. Иногда это цветная дорожка, вклинившаяся в ряд чёрно-белых полос. У них градиентная — кроваво-сизая. Как впрыснутый в белые склеры клюквенный сироп надорванных капилляров у Айзавы в глазах. Как извивающийся в воздухе дым с кончика её сгорающей сигареты и вены на запястьях. Есть в этом что-то трагически-иронически-прекрасное.       — ... Вы позволите мне остаться? — Нико общипывает лоскуток содранной кожи на костяшке правой руки и с мазохистским удовлетворением наблюдает, как поблёскивает сочащаяся из ранок сукровица. Ждёт. Разговоры с учителем для неё всегда что-то об ожидании. Его реакций, слов, интонаций. И теперь Нико тоже ждёт. Только с бешеным, закладывающим уши сердечным ритмом больного тахикардией.       — Да. Несмотря на это, ответ долетает до неё низким, грудным отголоском. Стучится в голову, ловко проникает в мозг и пытается там улечься. ... Да?