Сгущая краски

11.

Нико засыпает (впадает в краткосрочную клиническую смерть) с ощущением, отказывающих одного за другим внутренних органов, и просыпается с болью их восстановления. Как будто на каждом — маленький дефибриллятор, электрическим зарядом запускающий жизнеспособный ритм. Импульс рассекает дремоту струёй пламени и оставляет разрезанные края тлеть глубоко в сознании. Мутный янтарь радужек с застывшими безднами расширенных зрачков в полном расфокусе упирается в незнакомый потолок. Скучный: без единого намёка на трещинку или сырое пятнышко. В горле першит и царапается острыми краями угловатых иероглифов, складывающихся в наполненное жаждой и зависимостью слово, которое она растягивает в предложение на двоих:       — Хотите кофе? В предложение, на итог которого совершенно не повлияет ответ того, кому оно адресовано. Так называемое «для галочки». Нико умеет быть упрямой, если дело касается её хотелок. Синие блики, сплавленным в жидкость воском, мажущие потолок и часть стены, медленно тонут в глубоких фиолетово-чёрных тенях, пришедших в движение от её голоса. Взгляды на мгновение упираются друг в друга: подслеповатый, только вышедший из гибернации трудно фокусируется на противоположном — явно недоспавшем, присматривающимся из-под вспоротых по горизонтали век с торчащими угольно-чёрными ресницами-нитками.       — У меня его не бывает, — информирует Айзава, отчего-то совершенно не удивлённый ни её пробуждением, ни внезапной инициативой. Выдержанная пауза затягивается на добрых полминуты. — ... Можешь сама пойти пошуршать, но я сомневаюсь, что найдёшь. Всеми силами игнорируя подозрительную пекущую боль в костяшках, Нико трёт подушечками пальцев заспанное, помятое лицо и медленно, будто бы нехотя, тянется грудью в полусидячее положение, подпирая туловище руками, чтобы не упасть обратно. Ох, это отвратительное сочетание её убивает: быть на пике энергии, но в то же время скованной в действиях, и с трудом шевелиться от того, что тело рефлекторно и неконтролируемо буксует.       — Ничего. Я видела круглосуточный в соседнем доме, — она выползает из-под одеяла. Босые ступни на полу немного жжёт прохладой, тянущейся с приоткрытой балконной двери. — Сколько времени? Айзава стреляет глазами в угол бледно-синего монитора и говорит:       — Половина третьего. Нико удовлетворённо кивает и встаёт... поднимается, скрипя, как дряхлая, разваливающаяся кукла с заржавевшим механизмом, устаревшей прошивкой и барахлящим программным обеспечением.       — Самое время. Что может быть лучше кофе на голодный желудок в середине ночи?       — Язва от курения на голодный желудок.       — Именно. Она, несмешно смеясь, ковыляет до кухни, где без стеснения пользуется разрешением «пошуршать». В очень грустной холостяцкой пустоте кухонной тумбы находит единственный завалящий дрип-пакет. Рассматривая белую упаковку с зелёной наклейкой, сильно сомневается, что та принадлежит учителю — он не того склада характера, чтобы терпеливо поливать горячей водой смолотый в порошок кофе и затем, как настоящий гурман, смаковать каждый глоток, почитывая новостные сводки. В его стиле скорее наспех сыпануть в кружку пару ложек сублимированной дряни, туда же плеснуть кипятка из поттера и залить всё это в себя, как топливо в бензобак.       — Тот, кто вам это презентовал, как минимум, разбирается в хорошем кофе. Торжественно помахивая находкой, Нико рискует и ликующе улыбается, когда Айзава поворачивает голову в её сторону.       — Это Ямада, — равнодушно поясняет он. — Периодически притаскивает всякую ерунду. Суо приходится немного подумать, прежде чем некое абстрактное существо по фамилии «Ямада» трансформируется в памяти в эксцентричного, громкоголосого преподавателя английского и, по совместительству, профессионального героя — Сущего Мика. Они были настолько близки?       — Конкретно эта «ерунда» стоит две с половиной тысячи йен за коробку, — доверительно сообщает она, отрывая верхний шов упаковки и наслаждаясь взвившимся в воздух запахом молотой арабики. Свой невысказанный комментарий, каков бы тот ни был, по этому поводу Айзава держит при себе. Нико принимает молчание за ответ и в приподнятом настроении подливает в поттер воду из-под крана. У стресса есть две ложноположительные реакции, которые, почему-то, считаются не самыми худшими из возможных: смех и оторопь. В первом случае окружающие думают, что ты не воспринимаешь опасность всерьёз, а то и наслаждаешься ситуацией; во втором, что ты бесчувственная тварь, которой попросту наплевать. По мере взросления, у Нико выработался последовательный ряд из этих реакций: сначала ей смешно, а потом... потом уже никак. По правде говоря, ей не остаётся ничего иного, кроме как цепляться за отголоски этого налёта повседневности в водовороте сплошь неправильных обстоятельств, потому что инстинктивно Нико чувствует — сумасшествие вот-вот прольётся и расплавит соляной кислотой разум, едва поспевающий в ногу с трезвостью. Тогда безумия и горя хлебнут все, кому не посчастливилось быть соучастниками одной большой махинации с кодовым именем Нико в банке ООО «Жизнь и Ко».       — Достаньте, пожалуйста, кружки. Я не дотягиваюсь. Она не использует причуду. Он не спрашивает, почему. Просто встаёт у неё за спиной, просто тянется к полке с простым намерением выполнить просьбу. Но этот гремучий набор простых действий складывается в сложности. В схему, с которой сердце перестаёт справляться. Они не касаются друг друга, однако Нико, замирающая от близости с несвойственной ей неловкостью, вдруг различает в забивающем ноздри аромате кофе тёплый и терпкий запах с лёгким сандаловым оттенком. Немного позднее чувствует как лопатки, плечи и даже затылок опаляет жаром, и обнаруживает, что коленки у неё какие-то чересчур слабые — ненормально, что в них так сводит. С пробирающей тело волнительной дрожью, от которой маленькие волоски на загривке встают дыбом, тоже не выходит совладать. И это не страх... Ох. О, боже. Нико отчаянно пытается объяснить всё с точки зрения логики. Хотя бы самой себе, чтобы не питать ложных надежд. Получается скверно. Скорее наваливается ещё больше ожиданий, нежели пропадают те, что были. Под джемпером, глубоко в груди, мягко и неслышно лопается комок тепла. Проливается густым золотисто-прозрачным мёдом. Стекает по рёбрам, по передней стенке живота прямиком в пробел таза и сладко стягивает под лобковой костью. Пальцы от нервов сжимают, мнут хрустящую упаковку от компании Такамура, грозя разорвать и рассыпать бурый порошок внутри. Кружки стучатся доньями об гладкую поверхность гарнитура. Разрывая момент мимолётной слабости и оставляя крохи остывающего тепла, осевшего на спине. Физическая близость очень быстро пропадает. Слишком быстро, словно один из участников не просто уходит — сбегает. Однако в чувства приводит не это. На периферии моргает индикатор чайника. Цвет щелчком перескакивает с красного на зелёный. И Нико, тоже моргнув, запоздало и нехотя вспоминает, зачем вообще пришла на кухню. Кипяток паркой струйкой тонко льётся прямиком в раскрытый дрип-пакет, стекая оттуда горьким кофейным концентратом в белую керамическую кружку. Опустошённо наблюдая за процессом, Суо изо всех сил пытается медитировать на отскакивающие от обнажённых светлых стен квартиры звуки: журчание впитывающейся в кофейную гущу воды; шелест льющего снаружи дождя; шорох работающего компьютерного процессора... Но получается плохо. Словно сознание, нуждающееся в эмоциональной встряске, говорит: «План — дерьмо, и я его не одобряю».       — Вы же не поверите в историю про ограбление? Нико, стараясь не касаться лишний раз, подаёт Айзаве кружку с дымящимся кофе, в уме прикидывая свои шансы вылезти из этой ситуации, не расковыряв ни одной своей, даже самой крохотной, ранки. Нулевые, как же иначе — смиренно вливается в гудящую голову мысль, сопровождаемая колким, полным скептицизма взглядом. Немного странно вот так осознавать, что в школьные годы она не обращала на это внимание, а теперь вдруг подмечает и придаёт значение каждый раз, когда что-то неуловимо меняется в мимике или жестах Айзавы. До этого момента, в котором их больше не сопровождал фон мирно гудящего контрабасом, саксофоном и интимными перешёптываниями бара, Нико не подозревала, сколько всего она способна заметить и прочитать даже по непроницаемому на первый взгляд лицу.       — Как и любой другой человек, у которого глаза не в жопе, — отвечает Айзава. Нико поджимает губы и уводит взгляд в сторону. В преддверии серьёзного разговора она находит зрительный контакт совершенно неуместным для себя, поэтому не придумывает ничего лучше, чем вернуться к раскуроченному спальному месту. Садится на матрас и обнимает свободной рукой прижатые к груди коленки, заклеенные пластырями тут и там.       — Как на счёт личного пространства? — задумчиво проговаривает вслух. — Вдруг это для меня очень деликатная тема?       — Самое время говорить о деликатных ситуациях. Посмотри вокруг: где конкретно проходит граница личного? Нико давится смешком, который запивает глотком кофе. Перекатывая на языке водянистый привкус (свою порцию она заваривала второй), думает о том, что ей ужасно хочется смеяться. По любому поводу — хоть палец покажи. Пускай Айзава совсем не звучит, как авторитетный хозяин дома, который глубоко недоволен бесцеремонным вторжением на его территорию... но он говорит фактами. В то время, как она предпочитает язык выводов. В чём учитель неправ? Она сидит в его квартире, в его одежде, проснулась в его постели, и пытается каким-то волшебным образом прочертить линию неприкосновенности? Даже у наглости и безответственности должен быть предел. Хотя... говоря совсем уж начистоту, то с того момента, как среди трещин и сколов разбитого в хлам экрана мобильного она рассмотрела отметку о прочтении своего сообщения, Нико подсознательно была готова к тому, что ей придётся кое-что объяснить... хотя бы частично. Неудивительно, что учитель так скептично настроен — ему прекрасно известно, что она тупо ломает комедию.       — Мобильник сдох до того, как я успела написать, что всё в порядке.       — Раз уж нашла в себе силы быть честной, то давай, хотя бы, без чепухи, — Раздражённо комментирует Айзава. — С таким «нормально» сидят в полицейском участке и дают показания, а потом едут на медицинский осмотр, чтобы снять побои и к делу подшить. Нико категорично и заумно ведёт пальцем из стороны в сторону, синхронно цокая языком.       — У меня и у вас разная градация нормального: для нас всё, что не доводит до крышки гроба считается вполне приемлемым и не требует вмешательства полиции или, тем более, героев.       — Надеюсь, ты не рассчитываешь на то, что этот аргумент спасёт тебя от объяснений? Незнание закона не освобождает от ответственности — слышит Нико в обращённом к ней голосе. Есть в нём, помимо сарказма, что-то с примесью педантичности и занудства. Наверное, это от того, что в тридцать на мир всяко-разно смотришь совершенно иначе, нежели в восемнадцать. Даже такие продвинутые восемнадцать, как у неё.       — И в мыслях не было. Но дайте поблажку: моему имиджу вредно прямолинейное повествование. Особенно, если в истории не особо интересный сюжет. Айзава игнорирует её попытку сгладить диалог юмором.       — Так как от Мадам я услышал достаточно неприятных вещей о том, что происходит в квартале в последнее время, то могу предположить, что инцидент как-то связан с беспорядками. Выслушивая его, Нико подпирает ладонью щёку и маленькими глотками опустошает кружку.       — Если вы о неадекватных сектантах, которые двигают в массы идеологию Пятна и концепт «Лиги злодеев»... — она причмокивает губами, задумчиво взвешивая все «за» и «против». Мало ли, как отреагирует «про»-герой, узнав, что за ней приходили, чтобы сделать частью преступной организации, не так давно совершившей вторжение в Юэй. Да ещё и в его смену. — ... Да. Ко мне постучались с приглашением посетить ознакомительную экскурсию.       — И как тебе их доброжелательность и учтивость? Нико тычёт пальцем в пластырь, закрывающий рассечённую кожу на лбу под волосами:       — Результат налицо. Почему-то, Айзава не торопится обвинять её в порочных знакомствах, через которые непрошенные адепты новой веры в абсолютное зло, могли бы заинтересоваться ею.       — Есть идеи, почему ты? Почему-то Нико считает это по-особенному приятным. То, что он верит в неё. У единственного барьера между Суо и конкретным помешательством оказывается весьма несчастливая судьба — Айзава как огромный благотворительный фонд, неравнодушный к страданиям сирых и убогих, который полностью соответствует профилю героя, жертвуя ради и во имя, даже если от него самого ничего не останется. Жаль, что она не способна оправдать и половину его доверия. Много факторов сходятся вместе, чтобы предрешить исход этого диалога, и обречь на последствия, которых можно было бы избежать. Стоило лишь преодолеть себя, преодолеть незрелый конфликт внутри собственной головы, и открыть рот. Объяснить. Дать хотя бы малейший намёк. Не будь Нико так зла и бесконечно огорчена, она бы обратила внимание на детали, делающие весь этот дурацкий фарс дурацкого Юты «я-нашел-нам-место», не просто прихотью больного торчка. Но Нико всей душой презирает саму идею знакомства с ним. Ей ненавистно быть частью общего прошлого и стыдно признаваться, что этот полудохлый скользкий червяк когда-то жил с ней под одной крышей. Поэтому вместо «Суо Юта» или, на худой конец, «приютский брат», она говорит:       — Не знаю. Не подозревая, что совершает ошибку.