Сгущая краски

12.

Первое впечатление, которое производит при свете дня База «Горизонт», ассоциируется с панелью из манги Дзюндзи Ито. Пролетающие мимо птицы должны падать замертво, растения гибнуть, как в зоне повышенной радиации, а все существующие легенды об они и ёкаях оживать... Что, впрочем, всё ещё не делает его худшим пристанищем, в котором Нико доводилось жить. По её мнению, между жилым комплексом со страниц хоррора и, к примеру, колоритным и весёлым приютом «Дом Незабудок», ясно, как белый день, что выбирать нужно первое. Чтобы на любое происходящее там дерьмо можно было сказать: «Я знал, что так будет», и не солгать. Никто ведь не удивится, если в доме с паршивой репутацией вдруг кого-нибудь зарежут или ограбят. «Горизонт» — подходящее из всех возможных жильё для тех, кому даже до людей через стенку нет дела, куда уж там до извечно противоборствующих героев и злодеев. Жители, озабоченные насущными и гораздо менее глобальными проблемами, попросту отрицают ту реальность «за куполом», которая не значимее театральной постановки или очередного ТВ-шоу, длинной в десятилетия. Эдакий сценарий нескончаемой борьбы добра и зла. Для них героизм — это дряхлый пафос, розовые (от пустых бравад и крови) сопли и налоги. Безграничное количество удержанных из скудных зарплат пошлин, которые идут в премию тем, кого серые люди толком не видят. С другой стороны, злодеи — не что иное, как квинтэссенция всего ублюдского на земле. Неискоренимая, некупируемая никакими химикатами болячка. На самом деле это эгоцентрики, психи и неудачники, считающие, будто общество им что-то задолжало. Печально, что основной прикол мироустройства они не поняли. Никто никому ничего не должен. Если Нико за что своей никчёмной семейке, по вине которой пришлось в своё время нихуёво так хлебнуть дерьма, и может выразить благодарность, так это за вколоченный в голову молотком для отбивания мяса жизненный урок. Грустно, зато верно — к не возлагающему ожиданий и разочарование, как таковое, не приходит.       — ... Если мирные граждане когда-нибудь начнут валить злодеев и героев направо и налево, их обязаны оправдать. С другой стороны, когда совсем ничего не ждёшь, то любой пиздец от мала до велика кажется глобальной катастрофой, пришедшей буквально из ниоткуда.       — Разрушенная квартира — это ещё не конец света. Нико уныло вздыхает. Частично Айзава прав — восстановить внутренности легко. Убрать разгром, вымести осколки и вынести сломанную мебель, отмыть пол и стены от крови, заменить стеклопакеты, обновить кухонный гарнитур, купить новый футон и комплект постельного белья. Тем, кто не имеет склонности привязываться к безделушкам и сотворять из них религиозную атрибутику культа воспоминаний, вернуть сломанный уют проще простого. Можно сделать даже лучше. Но морально... Морально вернуться в квартиру, которая была попрана посторонним вмешательством. Безопасность которой изнасиловали посторонними предметами, расчленили, распилили затупившимися ножами наживую, и оставили её, обожжённую сигаретными окурками и окроплённую кровью, разлагаться, как мёртвую плоть под палящим солнцем... это самое сложное. Можно поменять окна, двери, замки, но голову же себе не поменяешь. А в ней инцидент трупными личинками разгрыз, проковырял дыры в порыхлевших мягких тканях со сладковатым смрадом гниения. Такие увечья не лечит ни медицина, ни тем более время. Нико садится на пороге, опустившись на корточки, разведя колени в стороны и поставив на них локти. Ладони соединяет вместе, указательными пальцами касаясь носа и губ, а большие ровной линией прижимает к челюсти под подбородком. Если не принимать во внимание детали, жест можно с натяжкой выдать за молитвенный.       — У вас единственный выходной, и вы проводите его здесь? — кисло спрашивает она, рассматривая простирающийся от входа до самого балкона хаос. — Случайно не для того, чтобы я извлекла из всего этого какой-нибудь мега-важный урок? Айзава, сунув руки в карманы, подцепляет носком высокого ботинка крупный осколок стекла от балконной двери, и подпинывает в сторону стены.       — Ты была ученицей три года назад, — совершенно ровным, как будто нарочно выверенным и обесцвеченным, тоном говорит он. Нико вскидывает голову. Так резко, что успевает вздрогнуть от резкого, будто ломающегося щелчка шейных позвонков. Что он имеет ввиду?       — Тогда почему вы здесь? — её голос (предатель) выдаёт с головой то, с какой силой перетряхивает внутренности. ... Что он имеет ввиду?       — Считай, что это обострённое чувство ответственности. Скудное, сухое слово бьётся ей облаком пыли в открытые глаза и разъедает их тонкую поволоку волнительного недопонимания, которое возрождает в памяти прошлую ночь, с рассветом хрупко осы́павшуюся мерцающими гранулками куда-то в пустоту и выстлавшую илистое дно гниющих заживо лёгких тонким шёлковым ковром.       — Ответственности? — тон воспламеняется искрами смешинок, скрывающими по-женски обидное разочарование. — За меня, что ли? В глазах героя, отмеченных точками глубокого чёрного, появляется то самое выражение, от которого Нико цепляет под губы и веки рыболовными крючками, чтобы протащить по полу захлебнувшейся кислородом рыбой. И правда: что смешного она находит в его намерениях? Ответ — ничего. Улыбка — выработанный рефлекс. В прошивке заложен такой алгоритм. В любой непонятной ситуации улыбайся. Шути. По возможности — смейся. Вдруг настигший тебя пиздец подумает — она наглухо отбитая — и побоится иметь с тобой дело.       — Ладно, это само вырвалось, — Нико разъединяет ладони. Всё равно молитвами здесь даже душу толком не успокоить. — Я не специально, не надо так смотреть.       — Как? — к естественной для Айзавы тяжести взгляда добавляются хмурые брови. Бледно-розовые губы Суо без единого мазка помады изламываются в звучной усмешке:       — Как будто не знаете, за что вас боги прокляли мною. Она не говорит каких-то сакральных истин и не утверждает с уверенностью медиума, читающего мысли. Но Айзава вдруг реагирует (само по себе удивительно), да так, словно ему в висок пускают пулю и пробивают голову насквозь. И Нико начинает ковырять изнутри мыслью, которая никак не вяжется с контекстом ситуации: со вчерашней ночи с ним что-то не так. Или ещё хуже — что-то не так с ними. Может быть, дело в том, где они оба стоят? От всего здания несёт разрушением и чужой погибелью. Но конкретно квартира Нико — оплот самоубийственной болезни, выедающей поражённые участки самой себя. И мысли в ней рождаются такие же — ублюдочные и больные. Выпотрошенный дом, который раньше был крепостью — это дополнительный гвоздь в гроб... если у Нико когда-нибудь он будет. Как правило, местных, умерших в квартале, жгут в печах без церемоний, а пепел возвращают (при условии, что есть, куда и кому) в картонных коробках с заклеенными малярным скотчем створками бумажного дна. Могут дать сертификат о смерти, но кому он сдался, кроме госучреждений и статистики? Дальше на усмотрение каждого: либо пепел вывалят в помойку, либо раскошелятся на такси до ближайшей мелководной речки и ссыплют в неё. Жестоко? Пожалуй. Для страны, менталитет которой построен на ритуалах — вопиюще. Но ты-то уже мёртв. А все ритуалы в мире, все до единого, они придуманы для живых.       — Я всё равно считаю, что за такой урон чужому имуществу надо сажать в Зиндан, лить воду на темечко и бить бамбуковыми палками по пяткам. Нико совершенно не готова, но ей приходится потихоньку двигаться. Хоть куда-нибудь; хоть как-нибудь. Она зачёсывает волосы назад и медленно встаёт, опираясь ладонью на колено — то от тревожного чувства незащищённости, нет-нет, да и дёргающего нервную систему через раз, как будто немного хочет вывернуться в обратную сторону. Взгляд упирается в висок Айзавы, отвлечённо изучающего валяющуюся в углу под запылившимся матрасом застеклённую фотографию. Он сейчас здесь, а ей всё равно страшно? До какого кратера же Нико раскроит, когда Айзавы рядом не будет? Она улетит от реальности на реактивной тяге панических атак, как психичка, которую мир всё-таки доломал?       — Рекомендую перечитать кодекс: положениям о компенсации нанесённого ущерба, страховке и штрафах отведён огромный раздел.       — Замечу, что я достаточно хорошо училась, чтобы знать, какие случаи попадают под страховые, а какие пролетают мимо. Тут не нужно быть лауреатом Нобелевской премии, чтобы знать, что мой явно из второй категории. Нико широким шагом переступает через перекошенную тумбу без ножки, мешающую ей пройти в центр комнаты и полюбоваться на хаос ещё раз, но уже с другого ракурса.       — Поэтому ты не проверяешь вещи? — междометием спрашивает Айзава, пока она занята мысленным подсчётом общей стоимости ремонта в своём маленьком клоповнике. — Думаешь, что даже если что-нибудь украдут, искать всё равно никто не будет?       — Нет, — Нико обращает внимание на то, каким заинтересованным вдруг становится мужчина в отношении этой фотографии, и отчётливо ощущает как ладони холодеют на градус-два. — Просто самое ценное здесь — это я. Она с неким обречением наблюдает, как герой, словно по щелчку переключившись в рабочий режим, всё же наклоняется и тянет руку к рамке с фотографией, странно уцелевшей в этом побоище. Не просто интересуясь первой попавшейся в руку безделушкой, а в манере прибывшего на место преступления криминалиста тщательно изучая новую улику. И Нико не приходится угадывать, что именно Сториголова видит перед собой — единственное изображение, которое она хранит на видном месте, как вечное, заезженное до тошноты, напоминание, может быть только одно: там, где два прожжённых беспризорника, прекрасно знающих, что здесь они свежее мясо, стоят перед «Домом Незабудок», и смотрят в объектив камеры затравленными глазами дохнущих псин, в жрачку которым напихали крысиного яда.       — Это что-то, вроде традиции, — Нико подходит ближе, хотя ей до смерти не хочется видеть сейчас ни лицо брата, ни даже своё собственное — безрадостное, нарочно безобразное. — Всех фотографируют, когда социальная служба пристраивает в новое место. В каждом доме на входе обязательно есть пробковая доска со снимками воспитанников. Такой рудимент былых времён: попадаешь в Систему — добро пожаловать на доску. Не знаю, может так легче потом на плакаты «Разыскивается» копировать. Жалкий суррогат ностальгии колет маленькие, наверняка уже наполовину чёрные от курева, лёгкие. Персональный кошмар постоянен и неизменен в своих попытках затравить до состояния самоустранения. Таким образом он разглядывает её внутренности сквозь маленькие щели между рёбрами, пытаясь выбраться из клетки. Обычно, когда обитающие в её прошлом демоны-психопаты, воняющие кровью с выбитых молочных зубов и смердящие перегаром неблагополучной дыры, утыканной ВИЧ-инфицированными шприцами и усыпанной осколками битых бутылок, доползают до её пяток, Нико всегда это чувствует. Обычно Нико их отсекает. Задолго до того, как разум отравит страх перед бесами, прячущимися в тенях, потому что жить ей нужно здесь и сейчас, а не ждать чудесного спасителя, который на скорую руку заштопает разорванное сердце и умчится спасать кого-нибудь ещё. Обычно Нико спасает себя сама. Но сегодня рядом случайно оказывается кто-то посторонний. И отсечь нечисть, рождённую чужими проклятиями и страхами, вдруг становится проще. Айзава, смотрящий на неё ровно и почти холодно, разгоняет сужающееся кольцо из безобразных, мрачных существ, жаждущих по кускам стащить Нико в бездну, чтобы там утопить в боли и растворить в слезах. И он, как герой, как учитель, как мужчина, впервые выглядит нереальным. Силуэтом, нарисованным в её квартире перманентным маркером. Если к нему протянуть руку, то пальцы коснутся стены — настолько иллюзия хороша. Нико с хорошими иллюзиями не дружит. У неё появляется нездоровая тяга подцепить их острым краем сломанного ногтя и содрать, как шкуру с подвешенной мёртвой туши. Чтобы обнажить розовую плоть мышечных соединений и доказать себе — ничего особенного там нет. Рука тянется вверх с кровожадно скрюченными пальцами, но неразумная жестокость, бурлящая самовоспламенившейся катастрофой, остаётся шипящим, пытающимся сбежать подпаленным эхом, вымокшим от вплеснутой на него воды. Мягко согнутые фаланги деликатно касаются щеки, прочерчивая себе путь до края выпуклого светлого, прямо как у неё самой, шрама, начинающегося у виска и заканчивающегося под глазом. Вместо того, чтобы исторгнуть ярость и едкий гной с надорванной раны, Нико хочет безобразно разрыдаться от того, как спокойно Айзава принимает её жест. Вместо тяги к срыву кожных покровов у неё появляется нездоровая тяга к нему. Даже если это — результат впрыснутого в вены сумасшествия, которым «Горизонт» заражает каждого, кто осмеливается переступить его порог.

13.

Но наступает момент, когда «Горизонт» остаётся лишь глухой бетонной коробкой где-то за их спинами, а трепещущее чувство продолжает чесаться под рёбрами и щекотать лёгкие. И это совсем не какие-то там прекрасные бабочки — это тонкие лапки и усики мёртвых насекомых, наглотавшихся ядовитым инсектицидом, и сдохших, будучи перевёрнутыми на спины. Одно лишь дыхание Нико вынуждает внутренности тереться об них мягкими оболочками и дрожать. Право слово, лучше несварение, чем этот пиздец. Мистер больше-тебе-не-учитель берет на себя слишком много. Нико не уверена, стоит винить в этом его договорные отношения с Мамой или известную всему миру профдеформацию. Для человека, который одной фразой жёстко рассёк и без того хрупкие звенья соединяющей их цепи, Сотриголова задерживается рядом до неприличия долго. Канувшая в небытие связь учителя и ученика совершенно не мешает ему вести себя, как закостенелому преподавателю в летах, привыкшему применять свой опыт работы в повседневной жизни. Предполагая, что это его святой долг и обязанность. Хотя из святого здесь, разве что, он сам. Пока Нико, зажав в зубах тлеющую сигарету, возилась у шкафа, собирая нетронутые актом вандализма вещи в чемодан, Айзава стоял снаружи и прожигал абонентскую плату сотовому оператору, вытягивая жилы из страховой компании. Оба притворились, что всё распланировано по пунктам. Оба знали, что это совершенно не так. Единственный пункт в плане можно коротко описать, как: «слепое ориентирование по ситуации», и на выходе получить концентрированную выжимку из благотворительности, опеки и открытой демонстрации, как можно применить знание законов и обернуть ситуацию в свою пользу. Сидя верхом на чемодане у подножия лестницы, ведущей в царство коррумпированных белых воротничков и законодательного обмана, Нико курит четвёртый раз за день и подспудно размышляет о том, какой джек-пот выпал директору Незу. Три пиксельных портрета Сотриголовы на экране игрового автомата в Лас Вегасе города М и музыка абсолютной победы. Дело далеко не в профессиональных навыках, а в том, какой Айзава человек сам по себе. Из тех, у кого принципы идут рука об руку с человечным и человеческим. Даже немного бесит. Понять бы только, где именно. Развернуть масштабный процесс с полным погружением, впрочем, не удаётся: перед носом с тонким металлическим перезвоном бренчат ключи. На брелоке чёрным по белому выведен адрес. Наверняка каких-нибудь ебеней на карте города — думает Нико. Улицы, виляющие сплетёнными венами между зданиями, приводят в бесхозную пустоту квартиры, которая должна принадлежать кому-то с более высоким и устойчивым социальным положением, но достаётся, почему-то, Суо. Пусть и на время.       — Круглосуточный магазин внизу показался мне очень знакомым, — от улыбки веки смыкаются до лисьего прищура. — Ума не приложу, почему.       — Не накидывай лишнего, — сухо обрубает мужчина. — Поскольку у Лиги может быть шкурный интерес к тебе, то это наиболее разумный выход из ситуации. Если они организуют ещё одно такое приглашение, то в этом районе их легче будет остановить или, по крайней мере, опознать.       — Это и был ваш контраргумент для страховой? — нараспев спрашивает Нико. Айзава подбрасывает ей в раненые, разбитые и едва переставшие кровить, руки связку ключей и предпочитает не отвечать. А ещё предпочитает молча делать вид, что не располовинивает собственную силу, чтобы точно попасть в цель и точно не заставить её пережить дважды одну и ту же боль. Ему ли не знать, каково это — сломаться и лежать ничком, торча наружу краями пробивших мышцы и дерму костей, выломанных и выдавленных бешеным прессом.       — Дальше сама разберёшься, — слова Айзавы стучатся в её лопатки, пока сама Нико отодвигает штору и выглядывает в окно. Наступает её очередь проглатывать ответ. Пить разжиженную аспирином тишину, в которой слышен подвывающий от смеха ветер, задувающий в щель приоткрытой двери. Он говорит: «Дальше сама», но не может не знать, что звонок в страховую стравливает их балконы друг с другом, меняя тем самым знак препинания и подрисовывая к точке в конце фразы ещё две таких же.

14.

Вечером Нико сидит в центре аскетичного ничего, смотрит в карманное зеркальце нарисованными глазами и рисует губы вельветовым Диор. Она снова в себе: накрашенная, в графитовых колготках и чёрном похоронном платье с целомудренным разрезом от колена и совсем не целомудренным вырезом от шеи до поясницы. На пороге, готовые к выходу, стоят красные лакированные лодочки. Классика. Бессмертная. Бессменная. Бескомпромиссная. Где-то за стенкой телевизор затраханным в рот до самых гланд голосом зачитывает гороскоп. Овны, вам полный пиздец, возьмите Библию и мешок соли, сгрызите засохшее мясо с мощей очередного великомученика, причисленного к лику святых, и сядьте на алтарь (скажите спасибо, что не на лицо святого отца) под распятием Иисуса Христа. Читайте «Отче наш», молите о спасении и, может быть, переживёте эту неделю. Будда в отпуске — он точно не вывезет вашу карму. Нихера нового. Нихера хорошего. Оно и понятно. Лимит удачи на годы вперёд Нико исчерпывает ещё в задушенном маем апреле, когда вскользь брошенный Мамой обломок фразы: «... для этого нужен кто-то из касты героев...» — лихо подтягивает в аферу, какова бы та ни была, Айзаву. Того, с кем выебанной этой жизнью до разрывов и кровавой стружки Суо не стоит связываться. Но он ведь умнее, сильнее и благоразумнее неё — план-капкан, построенный на застывших в нелепых позах предположениях, точно не сработает он срабатывает и уж точно не сможет высадить ей в грудь всю обойму боеспособного гвоздодёра обратное было так чертовски очевидно. Нико берёт себя в руки, тушит свисающую со стеклянного края тлеющим концом сигарету об девственное дно новой пепельницы, и не идёт на работу (Мама весело выдувает согласие, слившееся с сигаретными дымом, прямо в динамик мобильного). Вместо этого она чётко выверенным маршрутом направляется в квартиру, с которой у них с этого дня стравлены стеклянными глазами окна и серыми бетонными ограждениями балконы. Дойти получается только до входной двери. Застигнутая врасплох Суо прозрачно и бессильно наблюдает, как тщательно выстроенная фигурка из правильных слов расшибается об прожигающий в сердце дыру взгляд Айзавы и рассыпается, раскатывается по полу. Второй такой уже не собрать.       — Вы знаете, что нельзя быть таким добрым? — честные мысли Нико роняет вслух. Они скатываются с языка маленькими барочными жемчужинами и падают, оттягивая нижнюю губу, облачённую в боевой кроваво-красный. — Особенно со мной. Маленькую войну с собой она не то, чтобы проигрывает с каким-то отрывом — её разделывают всухую. Ноль против уложенной на бок восьмёрки.       — Кто сказал, что я добрый? — Айзава говорит исключительно низкими частотами и смотрит пронзительно. Проницательно. Про такие взгляды говорят «прямо в душу».       — Я, — тихо сцеживая в тишину остатки искренности со дна желудка, она отступает на полушаг и упирается пятками в ступеньку прихожей. — Я говорю. У Нико, внезапно, есть душа, в которую можно посмотреть. Которую она может и открывает нараспашку единственному, перед кем (ради его же блага) этого делать совсем не стоит. Айзава трогает её приоткрытые губы, через которые выжатое дыхание вылетает разорванными лоскутами. С лёгким нажимом ведёт по ним большим пальцем, размазывая мягкую помаду. Оставляя розовый след на бледной щеке. Нико чувствует соль на его шершавой коже, слегка царапающей кончик её языка краями лопнувших и засохших мозолей. И это до чёртиков странно — то, с каким волнением она ждёт следующего жеста. Взгляд глаза в глаза подбрасывает в облитое керосином сердце зажжённую спичку. Вспыхивает моментально. Дым густым столбом вздымается вверх, застилая взгляд. Сознание бросает в опьяняющий дурман и лихорадочный жар. Шатаясь как шарнирная кукла, Нико неустойчиво отклоняется назад, словно раскачиваясь, а затем какая-то неведомая сила тянет слабовольное тело вверх. На секунду она представляет, что здесь и сейчас — край. Неотвратимый ва-банк. Касание губами упрямого, плотно сжатого рта выходит коротким и лёгким. Вроде бы, стоит повернуть назад. Вроде бы даже не поздно. Только у неё нет волшебного стоп-слова, способного прекратить или хоть как-то обосновать этот выворачивающий наизнанку процесс умственного разложения, из которого точно не выйдет ничего хорошего. Ведь разлагаться могут лишь мёртвые ткани, а из смерти никогда не получается добрых намерений, и вообще ничего доброго. Виляющие черви миелиновой оболочки нервов разбухают и вспучиваются внутри головы. Раз. Два. Три. К чёрту. Оказывается, её никогда не целовали. Кусали и грызли, рвали губы, высасывали душу через беспомощно и насильно раскрытый рот. Оставляя лишь ощущение бескрайнего омерзения. Заставляя искренне верить, что все эти прелюдии — сплошная грязь. А прятавшаяся столько лет истина мало того, что лежит на поверхности, так ещё и совершенно иного толка. И она ужасно, до мурашек понятная: Нико не целовали. Никогда. Раскалённой ладонью, удобно лёгшей ей на поясницу, Айзава подтягивает Суо ближе к себе. Другую руку Нико чувствует на шее. Впервые не для того, чтобы сдавить и довести до беспамятства. Кончик её носа задевает его щёку, а подбородок колет щетина. Она кладёт кисть напряжённой руки ему на плечо. Словно партнёру, с которым танцует вальс. Нежный, тягучий и скромный — совершенно им обоим несвойственный. Другая рука находит своё уютное место по центру его спины. Нико не царапается и не сопротивляться всему, что делает с ней мужчина. Сладкое слово «добровольно» разогретым пластилином размазывается по округлой стенке черепа. Так, что не вымоешь и не сотрёшь. Боже, Боже... Б о ж е. Как же приятно его чувствовать. Дыхание, волнами нагретой солнцем воды вливающееся в неё напрямую, как из аппарата ИВЛ; тёплые шершавые губы с розовыми разводами остатков помады; руки, уверенно и надёжно страхующие от падения, потому что своим ногам Нико совершенно не доверяет; грудь и живот, которые ощущаются литым горячим доспехом — крепким и непрошибаемым. Поцелуи. Особенно их: живые, трепетные, глубокие. Такие, от которых грудь наливается возбуждённой тяжестью, а ещё томно сводит и тянет между ног. Нико запрокидывает голову и на секунду будто знает наверняка — этот поцелуй доведёт её до внутреннего обезглавливания. Позвонки не выдержат — треснут, разломятся и осыплются трухой, а череп повиснет на связках и мышцах, стукнувшись затылком об холку. ... Кто бы знал, насколько ей плевать. За один такой поцелуй вполне можно пару-тройку раз лишиться головы.