Сгущая краски

15.

«— Кто сказал, что я добрый?

— Я. Я говорю.»

Дофаминовая волна забивает до отказа мезолимбический путь и напрочь срубает голову винтом гребного лодочного мотора. Выхлоп из ошмётков плоти и кусков скальпа разрывается вместе с пузырём крови из свежего среза. Во рту фантомно горчит от спрессованного табака и вяжет сладкой химозной мятой дешёвой Марукавы. Привкус не вымывается и не выполаскивается. Айзава пытается: ночью, утром, днём — без толку. Наверное, потому что это не налёт, сцепившийся с нёбными тканями, а налёт, намертво въевшийся в голову. Если избавляться, то только выскабливанием. Наживую. Необсуждаемый поступок с садистским удовольствием (таким присущим Суо, что выть от смеха хочется) выкручивает из отлаженного механизма мозга винтики по одному. Потому что Айзава привык жить системно. Всё его существование — ритмичный цикл. Логика и аналитика, слегка разбавленная допустимыми эмоциями. Было. До хаоса и безумия, которые неотвратимо настигают чётко выверенное существование, потому что Суо притаскивает свои лучшие худшие категории жизни в довесок к самой себе (как будто одной мало). По-другому у неё (с ней), наверное, не выходит: ей все эти алгоритмы и схемы — скука смертная и тоска зелёная. По большому счёту Айзава даже не уверен, значит ли для эгоистичной Суо произошедшее хоть что-то. Или это только ему, чтобы поставить на место растёкшийся по черепу мозг — собрать эту приторную жижу и затолкать ладонями через уши обратно — приходится долго и въедливо самовнушаться. Получается пиздец как плохо, потому что его точно заносит. Точно не в светлое будущее. По кривой дорожке в промежутке между первым и вторым уроками прямиком в школьный архив, откуда маняще выглядывает уголок синей папки личного дела. Как будто там, в сухом отчёте на три страницы, одна из которых посвящена биометрическим данным, может крыться ключ к анализу поведения Суо.       — Ты чего губы трогаешь, как девственница после первого чмока? На большом перерыве в учительской Ямада подкатывает к нему на своём удобном офисном кресле, фривольно забрасывая ноги на стол. Делает вид, что просто хочет растянуться. Но любопытно косящийся взгляд рассказывает куда больше, чем профессиональная дикторская речь радиоведущего. Ясное дело — ему до одури интересно, какой документ способен заставить Айзаву смотреть на содержание, как на полный фотоотчёт всех его жизненных провалов и неудач молодости. Отравлено и подавленно.       — Уберись от моего уха. Живо. Мик узнаёт его интонацию (он их наизусть помнит — надо же хоть как-то понимать, какой посыл у их диалогов), но не может подвязать контекст — у Сотриголовы нет видимых причин, чтобы вести себя так, словно он тут единственный источник электроэнергии, а вокруг до удушья обвилась гирлянда, жрущая его без остатка. Ямада, как латентный фанат Всесильного, не способен игнорировать такой акт вандализма чужой души. Он-то думает, что беда. Айзава с иронией думает, что если и впрямь беда, то только с головой. Вернее, в голове. С именем, фамилией и набором вредных привычек. Чертовски красивая беда, настигшая в пиздец какое «невовремя».       — Выглядишь как дерьмо. Хизаши делится честным мнением и оценивающе хмыкает. В разговорах с другом заполнять информационное поле можно только наживую. Выдирая сведения клещами, как коренные зубы. У Айзавы характер чудо какой нетрепливый — просто так ничего не скажет.       — В зеркало глянь — там тоже не ебло с шедевра эпохи Возрождения светится. Даже если его от внутренней боли будет пополам разрывать. И не поперёк одним усилием, а медленно расслаивая вдоль хребта. Право слово, Ямада знает Айзаву долгие годы, и знает, что обладает тем доверием, которого порой даже семье — кровь от крови, плоть от плоти — не суждено добиться. Но временами и ему кажется, что совершенно искренним, как к нему ни подбирайся, Шота не будет, и предпочтёт все свои страхи, мысли и надежды унести с собой в могилу. До которой такими темпами доберётся раньше срока.       — ... Суо? — несмотря на это, когда Мик всматривается в имя над фотографией в личном деле, Айзава не старается его спрятать. Её фамилия сходит с чужого языка фифти-фифти ругательством и паразитом, портящим красивый слог.       — Помнишь её? Пятнадцатилетняя девушка с цветного портрета тридцать пять на сорок пять не улыбается. Совсем. Стриженная в кривое, как топором обрубленное впопыхах, каре, постная и бледная зануда без перспектив и планов на будущее. Подбитый, выброшенный из гнезда птенец с надсаженным от криков о помощи горлом. Оказывается, это сейчас у неё в глазах пузырями глицерина из лава-лампы плавает жидкое золото. А тогда была ссанина сдыхающего в муках почечника. Сплошная аутоиммунная болезнь в стадии нелечения.       — Поздний цветочек — забудешь тут. Ты же её в добрый свет сослал чуть ли не в середине года! Знаешь, сколько все потом шушукались по углам об этом? Подсказка: долго. И я не только про студентов говорю. Безразличный к чужому недоумению взгляд дохло ползает по строчкам личного дела — да-да, продолжай, мне очень интересно. Оживляющий миг застаёт Айзаву врасплох одной отметкой с двумя датами: Детский социальный центр «Дом Незабудок». Первое пребывание. Второе пребывание. Дом Незабудок. Выросшая под носом у мэра города раковая опухоль, которую не замечали, пока не надавила слишком туго. Вырезанная так поздно, что не могла не оставить следов — наверняка оттого и промелькнувшая в местных новостных сводках, чтобы не вызвать резонанса. Чтобы репутация не пробила дно. Разоблачение с метражом рекламы сока, вместившееся между двумя репортажами о Всемогущем и его легендарных битвах за мир во всём мире. Ведь если положить на одну чашу журналистских весов подвиги великого героя, а на другую сомнительной достоверности факты про какой-то-там приют, перевесит то, что выстрелит громче. Суо могла быть выходцем из любого приюта в стране, но приходит, почему-то именно из того, о котором слухи ходят самые скверные. Мало того — в семью её взяли всего за год до поступления в Юэй. Ясно, для чего — чтобы репутации дальней родни не страдала. Сильный и полезный квирк многое решает в обществе, где ненормальным считается не иметь никаких сил в принципе. И пускай ничто из этого не оправдывает Суо, как не оправдывало бы любого другого человека, но знание таких деталей в биографии значительно упрощает построение причинно-следственных связей.       — Как-то я сомневаюсь, что она сама отказалась брать фамилию новой родни, — Ямада агрессивно тычет пальцем в чужую фамилию Накамура (которая всё равно страшно бы ей не пошла), замечая, как взгляд Айзавы замирает на графе «опекуны». — Глянь-ка: сукины отродья даже в реестр не вписали. За кадром остаётся проникновенная речь о выблядках и гнидах, калечащих детей в погоне за престижем и статусом. Нетрудно догадаться — от того чтобы кисло и брезгливо сплюнуть прямо под ноги, Сущего удерживает только совестное напоминание о соблюдении чистоты, висящее около входной двери. Может, Мик и выглядит, как вызревающий сериальный рокер, который уверен, что детей воспитывает улица, а в любви и заботе они по-дурному нежнеют... Но по правде говоря дела обстоят так, что под отворотом кожаной куртки в заклёпках и шипах, находится не что иное, как обыкновенное ранимое сердце сердобольного мужика, ратующего за простое детское счастье и безопасность подрастающего поколения. Но это так — элемент лирики и высокопарной морали. Айзава не уверен, что сумасбродная Суо хоть когда-то нуждалась в новом имени и фамильной печати. Да дело вообще и не в том, что обманывать подрастающее поколение плохо. А в том, что бездушная ложь, призванная зародить веру в чью-то любовь и искренность, воспитывает нестабильных ублюдков и превращает детей в худших злодеев. Она смещает приоритеты и расставляет иерархию ценностей вкривь и вкось. Тогда появляется вера в месть и возмездие, а под раздачу попадают не обидчики, но обычные, непричастные люди. Так себе результат для цивилизованного общества, стремящегося к миру компромиссов и диалогов.       — Про её настоящих родителей ничего не известно? Тычок наугад — мимо. Опрометчиво и нескладно, но попробовать стоило. Никогда не угадаешь, какой кусок эрудиции в голове Ямады выстрелит.       — Скажешь тоже, — Сущий вполне ожидаемо машет рукой. — Чего ты вообще вдруг засуетился? Эхо её где-то проклюнулось? Не эхо — рикошет. Летающий пушечным ядром с надписью: «угадай, чё выкину!». Айзава задумчиво хмурится и пальцами собирает растерянность и напряжение во взгляде от внешних уголков глаз ко внутренним.       — ... Просто, — ничего из мечущихся в голове «идей» даже близко не подходит под описание: «просто». — Вспомнил кое-что. Решил проверить. Вспомнил, что директор, может, и крыса какой-то частью своего сознания, но чуйку не растерял: он пристально следит за теми студентами, что вызывают у него хотя бы малейшие подозрения в свя́зи со злодеями. А за высокомерной малявкой-Суо какое же, мать его, б л я д с т в о явно не просто так высылали пригласительный конвой из сраной Лиги Злодеев.

16.

Сухой, скрипучий смех, наполненный искренним глумлением и неверием, врезается скребущей изнанку затылка болью.

«— ... Знаете, а я с удовольствием погляжу на ваши попытки уговорить мою девочку вернуться в эту вашу замечательную обычную жизнь. Кто знает, может, однажды она опомнится и действительно захочет всё это: выучиться, сделать карьеру... Как это называют? Ах, да. Жить лучше.»

Эта вездесущая Мадам не хуже лептоменингита, свистящего между ушей колотящимся в мозг эхом. Под веки ударами наотмашь вбиваются гвозди синхронно со звонким постукиванием мундштука о край хрустальной пепельницы. Так, что невольно хочется расплющить голову, сложив её на плато наковальни в тот решающий момент, когда поздно останавливать стремительно опускающийся молот. Вся суть сучьей мрази — мигрени — в том, что она уходит только когда сама захочет, а свой приход знаменует именно ударом. Исподтишка. Как самая настоящая ссыкливая тварь. Айзаву она подкашивает в середине рабочего дня, пинком вышибая из его головы сон, и выталкивая его самого из спального мешка прямиком к завалящему в ящике учительского стола аспирину хрен-знает-какого года выпуска. И хотя лекарство не особо помогает — только горько и туго застревает в сухом горле, пока не проталкивается слюной — Айзаве, привычному к тому, что моментами собственный организм даёт ему прикурить, почти легко удаётся дотянуть до конца уроков, а затем перетерпеть классическую сверхурочную нагрузку. Всё это, естественно, неприятно... однако тому, кто свою стезю выбирал сам, грех жаловаться и тормозить на физических недомоганиях. Айзава с давнего времени был глубоко убеждён, что с момента, когда ученик твёрдо и бесповоротно решает вступить в мир профессиональных героев, его жизнь становится непрерывной чередой ежедневных битв, в большинстве которых главным противником выступает он сам. Ни с одним злодеем человек не борется так, как с самим собой. Не то, чтобы Сотриголова хоть когда-то про это забывал, но в последнее время ему с незавидным постоянством шлют напоминания — проверяют на способность сопротивляться собственным слабостям.       — Вы уверены, что у вас нет разряда по бессоннице в книге рекордов Гиннесса? Проверка ею — двойная дробина. Всё равно, что себе в лицо выстрелить. Настоящее откровение далеко не в том, что какая-то неведомая сила тянет его (сопротивляющегося неубедительно даже для самого себя) куда-то в её сторону, а в том, что она уже сидит настолько глубоко, что ею можно что-то измерять. Терпение, к примеру. Границы дозволенного. ... Слабость.       — Если кто-то не зафиксировал и не подал заявку на включение вместо меня, то нет. Скрепя сердце приходится признать: мигрень, разъёбывающая сплавленные в единый череп кости — это полная хрень. Меркнущая в сравнении с ощущением того, как прилипшее, вгоревшее в костяные крылья лопаток, ощущение, словно жизнь примеряется к нему, гадая: какой кусок плоти отхватить в первую очередь — вдруг бесследно выпаривается. И расслабляющая истома ошарашивает тело ещё до того, как сигнал успеет дойти до мозга, — это гейм овер всухую. Кому? Себе, блядь. Суо для этого достаточно лишь посмотреть своими глазами, лучащимися коварной, опасной красотой. Хватает с лихвой, чтобы к чёрту захлебнуться. Возможно, будь Айзава её ровесником, он бы по взгляду не понял... вообще ничего. Может быть разозлился — внимание со стороны душило. Но возраст неизбежно подводит к тому опыту, который избавляет от привилегий мальчишества. Даже если ему не под силу вычислить беспредел творящийся в голове женщины, которую видит перед собой, то собственные мысли и ощущения в отношении неё Айзава осознаёт. Хоть и контролирует позорно-слабо.       — Не хмурьтесь, — тонко посмеивается Суо, наглухо игнорируя его мысленные попытки привести самого себя к логическому выходу. — Я интересуюсь из праздного любопытства. Например: начисляют ли за такие богатые характеристики премию?       — Можешь написать в приёмную агентства Всемогущего и спросить.       — Думаю, от парламента ответ придёт быстрее, чем от него... А почему вы вообще отправляете меня к нему?       — Потому что он эксперт по рекордам, а не я. Выдувая дымные колечки в воздух, неспешно и немного лениво Суо опирается локтями на балконную перегородку. Улыбается, обнажая верхний ряд отбеленных зубов. Шальная мысль выпущенной наугад пулей прошивает висок — про неё... про таких, как она пишут такие книги и подбивают под них сценарии. Кинематографичная женщина-трагедия: то ли землю под её ногами целовать, то ли удавить её. Как слегка приоткрытая дверь, за которой кроется вселенная неизвестности, разжигающая интерес любого, кто подберётся ближе и заглянет в нарочно оставленный узкий проём. В действительности через которую сумеет пройти лишь тот, кого пригласят.       — Если вы ещё не ужинали, то у меня есть одно ВИП-место за столом, учитель. Может, это всё-таки расплата — так и продолжая глядеть на неё снизу-вверх, предполагает Айзава какой-то частью эмпатического уголка в своём сознании. Расплата за позволенное непозволительное. За то, что совесть погано молчит, отмахиваясь от всех разумных доводов, даже если по всем моральным соображениям этот канат стоит обрубить сейчас. Пока он ещё не стал цепью с ошейником и кандалами.       — Я знаю, что звучит заманчиво, так что поднимайтесь. ... Не похоже, чтобы Суо разделяла его дилемму. Она, кажется, вообще мало о чём задумывается всерьёз. Особенно в момент, когда внезапно ошарашивает «местом за столом». Звуча при этом даже слишком незамороченно. Слишком хорошо для той системы координат, в которой оба существуют. Примагниченно поднимаясь вверх, Айзава размышляет над тем, нарочно ли Суо это затевает. Переступив порог нужной квартиры, напряжённо комментирует:       — Завязывала бы ты с этим обращением. Самой не надоело? Не надоело цеплять их обоих тем, во что оба не верят? Откуда-то из-за стены ему отвечает лёгкий, неглумливый смешок:       — Я честно стараюсь, но от старых привычек так сложно избавиться. Вам ли не знать? Иногда складывается ощущение, что лучше бы не знал. Ни про неё, ни даже её саму... Хотя то, что утверждение носит непостоянный характер, ставит его убедительность под очень большой знак вопроса. Айзава вряд ли бы себе поверил, услышь он себя со стороны. Он, к (не)счастью, не слышит. Только в моменте ловит себя на мысли, что наедине с Суо здравомыслие стоит оставлять за порогом: пусть погуляет — всё равно не пригодится. Сомневаясь всего-лишь две или три секунды, Айзава тянет руку себе за спину: дверь закрывается с щелчком автоматического замка. Временная квартира слишком... чересчур быстро превращается в её квартиру. Быт внутри оживает в сущих мелочах. В неожиданных мелочах. Созданный той же рукой, что, как казалось раньше, приучена лишь перебрасывать бутылки в баре и изящно держать сигарету в пальцах. Вся жизнь Суо воплощается с неожиданной стороны, и первое, что замечается ему с порога, — запах. Тёплый, ненавязчиво-сладкий и мягко обволакивающий с ног до головы. Ожидавший, что квартира будет пребывать в зловещем запустении, а всё её пространство заволакивать густой сизый смог, Айзава на миг неловко теряется. Почти дико он всматривается в заметный из прихожей край стены в спальне — улавливает что-то, чего раньше там точно не было. Белое полотно обоев украшает синее деревянное панно геометрических каркасов, складывающихся в фигуру кита.       — Пришлось, конечно, повозиться, но оно того стоило, — Суо плавно выныривает из-за угла с дополнительной тарелкой дымящейся лапши, которую ставит на низкий кофейный столик, установленный в середине комнаты. — Голые стены меня смущают. Она не кажется готовой ко встрече с кем-либо в принципе, но странно не выглядит хоть сколько-нибудь обеспокоенной присутствием Айзавы. Лишь немного суетливее прежнего шелестит по квартире, расставляя посуду и раскладывая приборы. Как будто в его нахождении здесь... как будто с ним ей комфортно и так: босоногой, в тонких бежевых брюках в рубчик, чёрном топе на тонких бретелях и коротком бежевом халате-кимоно нараспашку. С забавно прыгающими пушистыми завитками пшеничных волос, ненакрашенной и приязненно, бесхитростно улыбающейся. Такой, что при взгляде на неё в мыслях откуда-то берётся несуразное слово «славная», вдруг подходящее лучше любых других. Да, пожалуй, Суо именно славная. Особенно сейчас: когда молчит и смотрит куда-то в сторону.       — ... Мне вообще очень нравятся все эти морские мотивы. Каким-то чудом она улавливает проявленный к изображению на стене интерес. За кулисами остаётся понимающий взгляд, открыто говорящий о том, что ей прекрасно известно о несовместимости её экстравагантного, чуточку стервозного образа и милой незатейливой склонности окружать себя предметами с тематикой подводного мира.       — Не припоминаю ничего подобного в твоей старой квартире, — сухо выговаривает Айзава, отвлекаясь и культурно выставляя ботинки в прихожей: пятка к пятке, носок к носку. На секунду взгляд косится на неряшливо раскиданные женские кроссовки — рука самовольно тянется, поправляя и их тоже.       — Места мало, да и соседи периодически топят. Уверена, что как только я бы повесила там этого кита, у них бы сорвало кран или ещё что-нибудь. Айзава беспокойно трёт шею, не находя в себе смелости сказать, что владелец квартиры почти наверняка открутит им обоим головы за этот креативный дизайнерский финт ушами. А уж в каком восторге будет фирма, которую приходилось столько уламывать подвести случай под страховой...       — Присаживайтесь, а то остынет. И вы не против телевизора? Люблю есть под всякие дурацкие шоу. Глотку вдруг ошпаривает сухим самоироничным ржанием, которое приходится всеми силами сдерживать. Он-то напрягался, ждал, готовился обороняться — весь мозг себе вывернул наизнанку — а у неё тут... кит. И шторы синие. И паста в каком-то зелёном соусе. Нарочно такое не придумаешь.       — Традиционной кухней ты пренебрегаешь? — замечание всплывает само собой.       — Пощадите, — Суо методично накручивает спагетти на вилку, царапая зубчиками ложку. — У нас еда — это всегда что-то про ритуалы, а ритуалы нельзя проводить в спешке. Японская кухня вообще предполагает, что человек свободно распоряжается приёмами пищи: все эти бульоны, рыба, омлеты, тот же рис варить — это всё уйму времени занимает. У меня столько нет. То ли дело макароны отварить и просто к ним соус из банки влить. Почти заварная лапша, только лучше. Вопреки раздражению, которое должно возникнуть, потому что изобилие ненужной информации — то, чего Айзава избегал всю свою сознательную жизнь, он молча кивает и продолжает есть. Сам спросил, в конце концов. В его молчании прячется безобидная правда, которую лучше оставить при себе: здесь Айзава чувствует себя лучше. Физически. Морально. В нём меньше усталости, меньше головной боли, меньше... проблем. Как будто закрывшаяся дверь отсекает реальный мир и возводит пуленепробиваемое стекло. За куполом остаётся настоящая жизнь, полная бесоёбства и лютого пиздеца, на который без слёз не взглянешь. А здесь... здесь Шоу Трумана наизнанку. Айзава ужинает, слушая не обременённые высоким смыслом рассказы Суо о вещах, совершенно отрезанных от контекста геройского мира: ремонт в квартире; цены на алкоголь и глобальная перестановка мебели в Камелии; в отпуск бы махнуть куда-нибудь в провинцию — свежим воздухом подышать, и не чувствует себя ни обязанным участвовать, ни даже запоминать. На двоих этого криво оказанного внимания вполне хватает: поужинать вдвоём, поторчать подольше на балконе из-за того, что кто-то разбавляет перекур перебивками на кофе, изредка пересекаться взглядами и обмениваться солидарным принятием общества друг друга. Не ковыряться в старых ранах, не спасаться и спасать, и не играть в «чьи слова заденут больнее» — просто проживать этот вечер, притворяясь обычными людьми. Что может быть нормальнее? Что может быть ненормальнее?       — Вы когда-нибудь думали о том, чтобы всё бросить? — слабыми глотками отпивая колу без сахара из стакана, спрашивает Суо. Она сидит на кухонной тумбе и покачивает в воздухе босыми ногами, редко задевая пятками дверцу.       — Каждый думает об этом. Хотя бы раз в жизни.       — А вы? Айзава отвечает, не поворачиваясь к ней лицом. Упорно, почти отчаянно цепляется взглядом за входную дверь, находящуюся в четырёх шагах от него.       — Не пойму, ты считаешь, что я какой-то особенный? Нет. Обнови свою базу данных и сними с меня этот святой ореол, пожалуйста, — давит. Четыре шага до выхода из ситуации, которая перестала быть смешной или хотя бы забавной. Это считается обсессивно-компульсивным расстройством? Или славе ОКР-щика пока не суждено разнести имя Айзавы по всем учебникам современной психологии?       — Не могу — он вам идёт, — тяжёлое стеклянное дно стакана аккуратно стучится о столешницу. Суо приятно замолкает на пару секунд, а потом вдруг задумчиво шепчет: — Теперь мне интересно, о чём бы вы могли жалеть настолько, что хотели убежать... Странным образом это не звучит ни как вопрос, ни как намёк. Скорее как наблюдение за своими же мыслями и желаниями. Впрочем, вряд ли она понимает, что в этом случае лучше неведение, чем знание. Первый шаг получается несуразным, смехотворным (он вообще собирался двигаться?). Следующий придётся увеличить, если Айзава хочет когда-нибудь выбраться. Он не хочет. Он не просто остаётся на месте — оборачивается. Тупая, фатальная ошибка, которую если с чем-то и можно связать, то лишь с глубоким эгоизмом, но никак не с рациональным мышлением. Суо по-королевски горделиво задирает подбородок и победоносно улыбается, взмахивая неожиданно блёклыми и короткими ресницами, которые в любой другой день замаскировала бы густой тушью. Перед любым другим. Отчего-то влажно блестящие, мягко светящиеся золотом глаза в обрамлении рассыпчатых бурых ресниц нравятся Айзаве гораздо больше, чем в изогнутых оправах накрашенных и подкрученных. Едва ли новое чувство можно отнести к эстетике или физической красоте. Это скорее что-то на языке сантиментов: о лирике и символизме. Если косметика — это её безупречная броня, то Суо, выходит, совсем не боится остаться с ним беззащитной. И от такой простой детали, оказывается, тоже можно на что-то решиться. Хотя, чему здесь удивляться? Все знают, что Дьявол кроется в тех самых деталях. До выхода по-прежнему остаётся три с половиной шага. До кухни — двенадцать. Невидимый вектор под ногами чертит пунктирную линию и подписывает дистанцию для каждого выбора. Айзава знает, как можно сделать всё правильно. Как нужно сделать. Знает даже то, какими именно должны быть его шаги, чтобы стянувший их узел развязался. Отпустил и позволил пойти каждому своей дорогой. Они обмениваются понимающими взглядами: Игра идиотских жестов и слов зашла так далеко, что перестала быть игрой. Суо... Нико протягивает к нему руки в красивом губительном: «я разрешаю», и действительно позволяет утянуть себя в долгий, глубокий поцелуй. Так странно — утянуть себя позволяет она, но ловушка захлопнулась как будто бы для обоих. И безбожно проигрывают уже вдвоём. Айзава медленно и со вкусом выпивает расплавленный свинец дыма с горьких табачных губ, тянущихся в смешливой улыбке. Задевает большим пальцем бьющуюся трепетным пульсом синюю вену под хрупкой линией челюсти и отстранённо, совсем незамороченно думает, что если она — Суо — спланирована кем-то, и пришла в его жизнь только за этим, то прямо сейчас у неё есть превосходная возможность прикончить его. Может быть, он даже успеет свернуть ей шею в ответ. И тогда, спустя время здесь, в квартире, которая никому не принадлежит, обнаружат два трупа, слипшихся в смертельном удовольствии стать друг для друга последними. Но вместо того, чтобы всадить ему под рёбра нож, Нико расслабленно выдыхает, с обрывком тонкого полустона заломив аккуратные брови, и обвивает гибкими руками его шею, тесно прижимаясь своей грудью к его — тяжело вздымающейся от перебитого дыхания. Тени на полу соблазнительно тянутся друг к другу, сливаясь в синее акриловое пятно. Глубокие ощущения скапливаются в пульсирующие комки там, где пальцы Суо дотрагиваются до него: с нажимом скользя вдоль позвоночника по одежде, и смело забираясь под её край. Слегка царапая кожу краями красивых ногтей. Внутренности дерёт, как об наждачку и это что-то новое. Что-то, не имеющее определения, но откликающееся непривычно-сильным чувством, разрушающим и выстраивающим сознание заново. Катушка в голове разматывается с бешеной скоростью, ломая сдерживающие механизмы один за другим: ладони хватают округлые бёдра, крепко сжимая их нетерпеливо подрагивающими пальцами, и тянут к себе, вплотную припечатывая мягкое, легко поддающееся напору тело к его. Нико не сопротивляется — лишь поспешно убирает руку, инстинктивно опираясь на столешницу позади себя, и удивлённо вздыхает, приоткрывая горячий, сладко пахнущий колой и мятой, рот чуть шире. За её спиной звонко падает на бок задетый стакан, разливая остатки напитка. Беспокоит ли это их, беспечно тонущих друг в друге? Нет. В моменте даже кажется, что если поблизости разорвётся снаряд (если этот чёртов снаряд упадёт им на головы), они не заметят. Только кажется. Сквозь бешено бьющийся в висках пульс смутно проступает звонок мобильного. В восхитительно пустой голове Айзавы раздаётся его собственный полный негодования стон — серьёзно, вот прямо сейчас?       — Суо, выруби. Она, переполненная приятного ему неудовольствия от того, что их прерывают, мягко толкает мужчину в грудь, трудно и нехотя отстраняясь, и влажно причмокивая порозовевшими губами. Айзава обессиленно роняет голову на её плечо, касаясь вспотевшей обнажённой шеи лбом, и не видя, как размытый, одуревший взгляд лениво ползёт вниз, на противно светящийся экран, и как веки тут же щурятся до смеющихся перевёрнутых полумесяцев. Саркастично и хитро.       — С радостью, но это не мой. Вырубите сами... — нараспев тянет Нико срывающимся на хрип голосом. — ... Если совесть позволит. Блядь, ну что там ещё? Прежде чем позволить Айзаве взять мобильный и резко сменить планы на вечер, Нико мягко, почти ласково хватает его горячими пальцами за щёки и поворачивает к себе, чтобы оставить утешительный поцелуй. Горячий подвижный язык напоследок вызывающе лижет его губы, спешно пропадая в дразнящей улыбке. Суо бесшумно соскакивает с тумбы с мелодичным: «Я курить». Айзава, сжимающий вибрирующий мобильный в руке, бессильно провожает взглядом пропадающую на балконе фигуру. Лучше бы Всемогущему иметь дохрена весомый повод звонить в такой момент.