Сгущая краски

17.

      — Директор, у вас есть своё кресло.       — Спасибо за заботу, но мне и тут очень комфортно! Гладкая звериная шерсть щекочет кожу. Юркое маленькое тело, упакованное в деловой костюм и фантастическим образом вмещающее в себя высокий уровень айкью, который даже людям-то не всем светит, до духоты греет шею. Как и когда Незу успевает так ловко пробираться в ленты, и почему вообще выбирает его, Айзаву, своим насестом, уже давно перестало интересовать всерьёз. В первый год работы это ещё был животрепещущий вопрос в рамках социального дистанцирования. Сейчас, если вопрос и есть, то он риторический. Одно радует — с такой привычкой директора тонзиллит Айзаве точно не светит. Максимум аллергия. Печатные слоги отчётов и линии диаграмм кренятся в разные стороны и расплываются по каким-то ебеням, как будто вот-вот стекут с бумаги. Упорство и привычка кое-как помогают собирать их... да и вообще поддерживать видимость обычной жизнедеятельности, но мозг всё равно держит на подкорке цепляющую мысль, что спать меньше трёх часов в сутки — то же самое, что раскапывать себе могилу садовой лопаткой. Осталось полностью перейти на желе в паучах — тогда садовая лопатка превратится в ковш экскаватора.       — ... Все мы понимаем, что это смехотворно, но Департамент продолжает продавливать: они настаивают, чтобы внутренние экзамены для студентов также проводились с роботами. Мягкая речь, призванная сгладить выпирающий угол назревающего бунта, звучит уже не как попытка в мирное урегулирование, а как час чтения сказок в классе коррекции. Только вместо «особенных детей» у него элитный преподавательский состав.       — Дались им эти роботы! — в сердцах восклицает Мик. — У них что, госконтракт на закупки с Сайбердайн? С Фанук?       — Скорее склонность создавать видимость тотального контроля, — сложив ладони вместе на манер философа-мыслителя, заключает Цементос. — Но им разумеется, по душе ссылаться на голоса родителей.       — Ага. И насухую драть несогласных в жо...       — Учитель Ямада.       — ... А родители вообще знают, что это их инициатива? — Полночь отвлекает внимание на себя, высокомерно задирая подбородок и складывая руки под грудью. Айзава воображаемо закатывает глаза — толку-то теперь воздух сотрясать? — и возвращается к попыткам стянуть до противного угловатые, бездушные иероглифы обратно в связный текст. В какой-то момент всё, вплоть до непрекращающегося противостояния ниши учителей и пантеона министров, становится частью привычной рутины. Скажи ему кто-нибудь лет эдак десять тому назад, что когда-нибудь профессиональный герой Сотриголова будет блистать гранями за преподавательской кафедрой и сидеть ночи напролёт, составляя дидактические материалы для учеников, Айзава бы покрутил пальцем у виска. Может быть даже некультурно поржал над психом, рискнувшим сморозить такую чушь. В конце концов, где учительствование и где он? Будучи студентом-первокурсником в Юэй, он не особо верил, что героика — его стихия. Пожалуй, даже не верил вообще. Пытался ли вылезти из шкуры никчёмного сопляка? Определённо... Хотя, после череды испытаний полёт мечтаний сам собой оборвался успехами одноклассников и собственными неудачами. Но трудовая перспектива колебалась между профессией героя и работой фасовщика в Севен-Элевен, так что малодушное желание хотя бы умереть достойно — в бою — отмело любые альтернативы. С таким квирком, как у него, смерть от благородной старости выглядит пиздец как несолидно. Спустя несколько лет после выпуска, понятный и простой путь (буквально добытый потом и кровью) перечеркнула новая переменная — преподавание — и смысловое уравнение своего места в этом мире вновь стало нерешаемым. Стрелка компаса указала обратно к школьным воротам Юэй (добраться до которых нужно было, впахивая денно и нощно ничуть не меньше, чем для получения геройской лицензии). Но тогда Айзава подумал скорее: «Чем чёрт не шутит?», нежели: «Это реально может сработать». Тогда Айзава ничем не рисковал. ... Откуда ему было знать, что нерейсовый экспресс искателей своего места в мире выкинет его на станции: «Пожизненное учительское»?       — Одному мне тут кажется, что Департамент образования начал какую-то новую социальную программу и теперь берёт к себе сотрудников с лишней хромосомой?       — Да что с тобой сегодня, Ямада?       — Просто прикидываю, какие у нас варианты выкрутиться, Полночь... А вообще, пожалуй, начну копить на похоронные венки для наших студентов, которые сдохнут, как только выйдут за школьные ворота, потому что по школьной программе их учили бить только роботов. Взгляд сам собой косится на подогретого Мика, опасным жестом «в-шаге-от-припадка» скрестившего руки на груди и нервно выстукивающего пальцем мотив рвущихся нервов по собственному локтю. Несмотря на разницу друг в друге, ситуация с призванием у них одинаково-прискорбная. Пять лет в преподавательской шкуре тщательно деформируют мозг под серьёзную мысль: здесь они оба и сдохнут — под эгидой Юэй. Способ становится не так уж и важен — важно оттянуть момент, чтобы как можно больше детей познали методику выживания. Чтобы жертвенность в кой-то веки перестала носить положительный характер и считаться за достойный выход из плачевного положения.       — Не будет никаких роботов. Подключим к экзамену учительский состав, — решительно заключает директор, терпеливо выслушав мнение и комментарии каждого. — И усложним, и упростим задачу.       — И рыбку съесть... — почти неразличимо бурчит неугомонный Ямада, предусмотрительно оставляя фразу неоконченной. Компромисс проглочен до следующего раунда. Многоуровневые планы по обеспечению безопасности студентов без вреда для учебного плана похожи на частное расследование. Не хватает пробковой доски с уликами, приколотыми на канцелярские гвоздики, и красной нити, связывающей между собой детали дела. Попытка всё уравновесить и обставить так, что комар носа не подточит, выглядит как жалкая попытка натянуть сову на глобус. С другой стороны — что ещё им остаётся? Никто не говорил, что обучение — тяжёлое ярмо лишь для учеников. Того, кто искренне считает, что заниматься преподаванием легко, и не стесняется нести это мнение в массы, стоит наказать ста семьюдесятью часами принудительных работ в старшей школе. Айзава трёт веки, под которыми рассыпается сухая усталость, и вычёркивает из списка на бумаге пункты по одному. Все — варианты практического экзамена. Можно сколько угодно распинаться, что практика должна быть максимально приближена к реальным условиям, но, по правде говоря, ни Министерство образования, ни обеспокоенных родителей, думающих, что быть героем — это что-то про «разбирать завалы», «спасать тонущих» и «разоружать грабителей в минимаркетах», не волнует реальность. У одних статистика, у других — безусловная любовь, слепая на оба глаза и глухая на оба уха. С обоими нужно считаться. Желательно, не доводя до выговора с занесением в личное дело или отстранения от преподавательской практики, потому что всех недовольных высшие инстанции без угрызений совести попросят с вещами на выход.       — А что на счёт летнего лагеря? — спрашивает Влад, странно не подававший признаков жизни последние сорок минут. Бедняга. Он настойчиво пытался сделать эту тему основной повесткой совещания, но изобилие более важных и приближённых по дате решения вопросов сильно отклоняло его от курса.       — Тут я согласен, что лучшим вариантом будет вынести его за пределы академии, — Незу заглядывает в документы на столе. Несколько секунд выжидательной тишины привносят в атмосферу мозгового штурма нехорошую интригу. — И не разглашать место проведения. Предвосхищая огромный пласт бумажного оформления, который ляжет на их с Кровавым плечи, Айзава первый раз за последние пару лет вспоминает, что он сюда вообще не нанимался (и не важно, что смена карьеры пошла на пользу, а новая должность, ну так, между прочим, оказалась ему как раз по размеру).       — Также попрошу вас подготовить формы согласия для родителей студентов геройского курса, — припечатывает Незу. ... Припечатывает бетонной плитой крышку гроба Сотриголовы — лучшего своего ишака. Честное слово, если в такой форме проявляется любовь и фаворитизм к сотрудникам, то Айзава был бы признателен, люби директор их всех поменьше.

18.

Антикварные часы на столе отбойным механизмом отсчитывают минуты разговора. Только непонятно: время вроде идёт, а вроде бы нет. Несмотря на то, что под пристальным надзором Мамы хочется скукожиться до размеров улитки и затолкать себя поглубже в раковину, Нико застывает в позе отчитывающегося перед командиром солдата: вытянувшись по струнке и заложив руки за спину. Взгляд сосредоточенно сверлит декоративную статуэтку желтого дракона на полке соснового стеллажа — новое приобретение в коллекцию — отправляя мысли в далёкий полёт на тему странной хозяйской блажи: окружать себя различными декорациями из китайской культуры. Если присмотреться к обстановке в кабинете, то даже можно угадать самый большой грех Мадам: гордыня. Из которой и произрастают её очаровательные суеверия. Вазы, статуэтки, гравировки, даже одежда — во всём есть частичка того, что так любит эта женщина: драконы означают силу и мудрость; желтый цвет — власть и богатство; сосна — стойкость и долголетие. Изредка Нико шутит, что скоро маленькая слабость Мадам обернётся для них глобальной перестановкой по фэн-шуй во всей Камелии... ... По правде говоря, Нико была бы рада, позови её Мама именно для этого. Она вообще готова думать обо всём подряд, лишь бы не опуститься до унизительной бессильной злобы на то, что проклятый отморозок Юта не только не сдох в какой-нибудь канаве (что само по себе досадно), но и умудряется ей досаждать даже сейчас.       — Я совершила ошибку, Мама, — повторяет Нико, прижимая тыльные стороны ладоней, скрещенные в запястьях, к пояснице так плотно, что подвеска-кои на серебряном браслете врезается в кожу. Хотя то, как бунтарски вздёрнут подбородок, невзирая на позу, выказывающую полное послушание и готовность подчиняться воле своей благодетельницы, наглядно демонстрирует её истинное отношение: Разговаривать с Мамой Нико нравится. Разговаривать на эту конкретную тему — нет. Мадам тем временем слабо, почти незаметно тянет уголок губ, замечая задиристый жест. Обе они знают, что беспрекословное подчинение — тухлая и поистине рабская черта, недостойная персонала Камелии.       — Все ошибаются, — Мама смотрит на неё из-под полуприкрытых век, влажно мерцающих, как змеиная чешуя, и пожимает плечами. — Юность, это вообще, знаешь ли, время косяков. А уж такая юность как у тебя, милая, — сплошной марш-бросок по минному полю. Ошибки, ошибки, ошибки... но что поделать — иначе жить никак не научишься. Хищница впервые за много месяцев выглядит голодной и уставшей... настолько, что даже не старается это скрыть. Неведомое Нико опустошение сквозит в каждом неповоротливом движении, слове и даже вздохе Мадам. Хочется верить, что причина такого откровения в особом доверии, а не в попытке подчеркнуть, что проблем и без дополнительных выкрутасов хватает. Что скрытничество лишь усугубляет общее положение.       — Хотя то, что ты не наделала глупостей раньше, всё же удивительно… но скажи честно: ты и впрямь рассчитывала на то, что я не узнаю о нападении? Нико поджимает блестящие гранатовые губы и вдыхает носом. Громко. Долго. Чтобы собрать раскатившиеся мысли, потому что нитка, на которую она так упорно нанизывала оправдательные слова, вдруг рвётся от натяжения.       — Скорее рассчитывала на то, что раз инцидент не касался Камелии, то вы позволите себе посмотреть на него сквозь пальцы, — смело опровергает она, пытаясь выпутаться из сетей неприятного диалога. Резкий звук удара тонкой трубки мундштука об пепельницу обрывает не начатое продолжение и волной разносится по всему кабинету. Сил в это незамысловатое движение Мама вкладывает ровно столько, сколько необходимо, чтобы спустить на землю зарвавшуюся девчонку.       — Касается это дело Камелии или нет — решаю я. Жаль, что место соплячки, берущей на себя слишком многое, в этот раз занимает Нико. И хотя информацию она подаёт очень уверенно, для Мадам, всем видом выражающей скептицизм, слова звучат по-прежнему неубедительно. Словно даже собственный мозг Суо мало верит в то, что слетает с языка:       — На меня… — унизительное слово «напал» плевком серной кислоты обжигает глотку. Из-под мечевидного отростка за солнечным сплетением поднимается густой, горячий гнев, который приходится с усилием заталкивать обратно, чтобы окончательно не опозориться. — … Инцидент произошёл из-за знакомого мне человека из «Дома Незабудок», и по весьма конкретной причине, поэтому я не стала говорить вам... Пожалуйста, Мама, вы знаете меня лучше всех и знаете, что, если бы что-то угрожало девочкам или лично вам, я бы не посмела промолчать. И уж тем более не стала бы прибегать к помощи... героя.       — О? Теперь ты хочешь сказать, что ты не являешься частью Камелии?       — … Что? — Нико спотыкается и обескураженно смотрит на Мадам. На секунду между ними виснет тяжёлая, непроглядная, непробиваемая недомолвка... Нет — разделительное стекло, как в допросной, где обзор открыт только для кого-то одного. Для того, кто держит в руках власть, полномочия и опыт. В то время, как другой видит лишь зеркало. И Нико, к её большому сожалению, стоит по ту, другую, сторону стекла, обречённая наблюдать только свою половину картины и строить догадки.       — Ты всё верно услышала, — заинтересованно склонив голову, соглашается Мадам. — Так что, Нико? Ты часть Камелии? Суо проглатывает колючий, застревающий в горле, стыд. Вот, что ей так не нравится — неудобные, сложные вопросы. Правильные вопросы.       — Разумеется, я ведь работаю на вас, Мама. Женщина одобрительно кивает, словно только теперь они подбираются к верным выводам.       — ... Знаешь, моя мамаша была глупой и бедовой женщиной — сектантка, пьяница и дешёвая шлюха. За бесплатно отдала меня извращенцам, которые убедили её, что совокупление с ребёнком поможет призвать бога и убедить его вернуть мир в первозданный вид — без квирков. Я её не виню: время было настолько весёлое, что лучше бы город сожрала эпидемия бубонной чумы — появился бы повод выжечь его дотла.       — Понимаю. Нико стеклянно таращится перед собой и не говорит «мне жаль» или «сочувствую». Ни того, ни другого она не испытывает. Только вылавливает отголоски собственной истории через призму чужой, и ненавидит этот разговор всё больше. Такое прошлое должно оставаться там, где его оставили — за бортом.       — Но даже благодаря таким никчёмным людям мы — их отпрыски — тоже кое-чему учимся, — лениво прокрутив между пальцами мундштук, Мадам долго и с наслаждением затягивается, прежде чем выдохнуть дым в сторону и объяснить: — Например, что есть поступки, которые не прощают, Нико. Усмешки разрезают их лица в уродливые оскалы.       — А закон...       — Если герои хотят верить в закон — это их право. Если в него хочешь верить ты — милости прошу… Но вот что скажу тебе я: квартал — это не место, где уповают на честный суд и справедливый приговор. Здесь если кто-то сломал тебе жизнь, то последнее, что должна запомнить эта тварь — набойку твоего каблука в момент, когда ты выдавишь из неё мольбу о прощении. Или о пощаде. Мозг Нико успешно докручивает намеренно непроизнесённую часть этого наставления самостоятельно: «Важно досконально изучить своего врага и продумать отмщение до мелочей. Иначе это превратится в бессмысленную, никому ненужную, импульсивную резню с печальными последствиями в виде вечного самоедства до самой петли. А месть, как известно, подаётся холодной.».       — Я запомню ваши слова, Мама. Уважительно склоняясь перед красноречием, харизмой и опытом Мадам, Нико едва слышно выдыхает — кажется, всё — и разворачивается на выход.       — И отбрось эти жалкие прикрытия, — вслед поддевает её женщина. — Ты уже большая девочка и должна всё понимать.       — Прошу прощения? О, как восхитительно, должно быть, выглядит остолбеневшая, сбитая с толку Нико со стороны. Ведь у Мамы (впервые с начала этот разговора) появляется настолько приязненное, удовлетворённое выражение на лице.       — ... Тогда ты позвала на помощь вовсе не героя.

19.

Не-герой подпирает спиной стену лестничного пролёта, скрестив руки на груди, и слышит отрывок разговора о вещах, вынуждающих его беспокоиться. Мадам — женщина губительных идей и жестов — подбивает свою валькирию на то, что рано или поздно станет для заглядывающей ей в рот девчонки смертным приговором. Призывает нырнуть головой в шредер. Словно негласно объявляет ему, Сотриголове, войну за незапятнанные руки и немного расколотое, но не расколошмаченное в мелкие осколки, сознание Суо. И ему это не нравится. Ему тревожно оставлять Нико здесь без себя. Потому что Суо Нико — вольный ветер, который вполне способен однажды исчезнуть и не вернуться; Потому что секунда промедления действительно может стоить всего, а ставки уже слишком высоки; Потому что Айзава до потемнения в глазах и помутнения разума боится проиграть эту войну ещё до её начала.       — Не хотелось бы начинать с неутешительных новостей, но вынуждена сообщить, что наше расследование может затянуться, — ладонь машинально отгоняет облако сигаретного дыма, выпущенного нервным женским выдохом. Пергаментная змея напротив него выглядит всё также напомажено и высокомерно, как и в последнюю их встречу, но если присмотреться, то под слоем пудры можно заметить отпечаток многодневной усталости: возрастные морщины лежат глубже; тени под глазами скрыты под слишком густым слоем косметики; держащие тонкий мундштук пальцы немного потряхивает. В пепельнице — с десяток сожженных до самого фильтра бычков.       — Ваши личные детективы просадили в пачинко всю предоплату и спились?       — Не совсем, — указательный палец с длинным зелёным ногтем агрессивно стучит по лежащей на столе папке с документами. — Один из них мёртв. Нам пришлось стать осторожнее. От красноречивого закатывания глаз в порыве увидеть изнанку собственного черепа Айзаву удерживает только уважение чувств Нико к её спасительнице. Хотя это не мешает самодовольному и чуть злорадному: «А я вас, блядь, предупреждал» — проскользнуть в мыслях. Действительно ведь предупреждал, что связываться с Лигой в нынешнем её состоянии — верная смерть. Благородная, но тупая и бессмысленная. Люди умирают постоянно. Люди из квартала — чуть чаще. Передоз, интоксикация, долги, возвращение в реальность — отпуск в мечту за свой счёт рано или поздно заканчивается. И далеко не хэппи эндом из Диснеевских ремейков, а кровавой, уродливой оригинальной снафф-версией братьев Гримм.       — Предоставьте ту информацию, которую удалось достать. Возможно, этого будет достаточно, чтобы открыть дело.       — Мы не уверены.       — Не уверены, что сведения точные?       — Не уверены, что если запустим этот процесс, то не вырежут весь квартал, — выпуская сизый дым, но уже в сторону окна, Мадам прикладывает пальцы к голове и медленно массирует правый висок. — Ситуация выходит далеко за пределы нашей территории. Всякие выродки не просто приходят сюда из неблагополучных районов — они уже вербуют наших людей. А проблема, которая затрагивает внешние территории и оказывает давление на внутренности района, уже не может считаться просто аллергической реакцией на мелкие помехи. Это полноценная раковая опухоль, дающая метастазы по всему телу: вырежешь одну — вырастут три.       — И как, успешно?       — Пока нет. Но только пока. Знаете, Айзава-сан, ваша геройская диаспора как-то плохо и весьма несвоевременно работает на объединение против общей угрозы, — раздражённо продолжает изливать своё негодование женщина. На что только надеется? Что он возьмёт и по щелчку пальца решит эту проблему?       — Только не начинайте беспочвенно разбрасываться обвинениями, — Айзава кривит губы в неприязненном жесте. — Это вы пытаетесь погнаться за двумя, а то и тремя зайцами: и психов квартальских урезонить; и героев привлечь, чтобы проблему поскорее решить; и скрыть, что вовлекаете в это дело профессионалов.       — Лига злодеев, Пятно — о них трубят из каждого утюга, — не сдаётся Мадам. — При этом герои не просто не делают никаких заявлений — они вообще делают вид, что никакой проблемы нет.       — Как будто вы не понимаете, как работают ассоциация и политики. Лучше паника и массовые истерики? Так недалеко во времена первого поколения причуд скатиться. Помните такие? Насилие, мародёрство, рэкет и смертность выше, чем рождаемость.       — О, моя память вполне отчётлива и ум ясен — благодарю за беспокойство. И я весьма хорошо осведомлена, что герои сами себя не регулируют.       — Хотите поговорить о правах и свободах?       — Если бы беседа с вами могла на это как-то повлиять... а так... увы! Мне некогда. Назревающий дискут с жонглированием острыми фразами прерывает деликатный стук. Мадам поднимает глаза к двери и крайне неохотно разрешает войти.       — Прошу прощения, что прерываю встречу, Мама. Но мы подумали, что вам стоит знать… На пороге замирает высокая тощая девица в длинном силуэтном синем платье, золотых цацках и со львиной гривой медных волос. Спокойная, как штиль на море, хотя это не выглядит естественным… по крайне мере, если верить переменам в поведении Мадам: женщина почти подскакивает в своём роскошном кресле и выражение её лица меняется на заинтересованно-встревоженное. Ни единая живая душа в этих стенах, даже та, что поселилась здесь первые сутки, не посмеет прерывать её деловую встречу из-за пустяка.       — Я слушаю. Значит, сейчас что-то происходит. Здесь, прямо под ними. Что-то, требующее вмешательства.       — У нас проблемный клиент: привёз Юну обдолбанную в сопли и теперь… — её слова перебивает грохот, глухо доносящийся из глубины и эхом прокатывающийся по коридору. Что-то упало. Что-то разбилось вдребезги. — … теперь Нико в бешенстве. Дёрганным, прытким движением Айзава оборачивается в кресле, пытливо рыская взглядом по серьёзному лицу рыжей бестии, раздражающе звенящей, как рождественские бубенцы, при каждом повороте головы. Слова «Нико» и «бешенство» в связанном друг с другом контексте вообще не сочетаются. Если он, конечно, правильно понимает их и не путает звуки. Свербящее чувство тревоги, ожидавшее своей минуты славы, а до тех пор затаившееся, под торжественный вой паскудных фанфар прилипает к рёбрам изнутри. Снова становится тяжело, душно и нестерпимо хочется выскрести это неправильное ощущение из себя... да вот, хотя бы, острым краем створки сломанной ракушки. Какого дьявола все вокруг так спокойны? Какого чёрта он — тоже? Разве бешенство не сигнал? Не призыв к действию?       — Этот день становится всё лучше и лучше, — тоскливый, почти скучающий вздох Мадам наполняет кабинет новым звуком. — Ты лучше меня знаешь, что она прекрасно умеет держать такие ситуации под контролем, Хана.       — Дело и не в ней, а в клиенте, — возражает девушка. — Не поверите, мама, но он сын… Женщина резко отсекает хвост фразы — поднятой ладонью и хлёстким словом:       — Достаточно. Айзава хорошо понимает, что это значит — ему знать, чей отец вносит свою лепту в пополнение бюджета Камелии, и чей сын накачивает наркотой девушек и скандалит в барах, вовсе необязательно. Скорее даже крайне нежелательно.       — Малышка сегодня не в духе — не удивлюсь, если она на эмоциях этого выродка прикончит. Мадам безразлично пожимает плечами, поднимаясь с места.       — Не та утрата, о которой мир будет сожалеть, — говорит она, а затем обращается к гостю: — Похоже, нам придётся отложить этот разговор, Айзава-сан.       — С удовольствием никогда к нему не вернусь, — скупо выговаривает он. В конце концов, это бессмысленный спор, в результате которого — вне всяких сомнений — каждый всё равно останется при своём мнении.       — Вы намереваетесь пройти с нами?.. — почти удивлённо спрашивает Мадам через плечо. «Почти», потому что ей прекрасно известен ответ на этот вопрос. — Хотя, о чём это я. Трижды «ха-ха». Сука. На выходе их встречает неприятная разруха: опрокинутые барные стулья; проткнутые, беспорядочно вспоротые обивки, торчащие наружу белым наполнителем; разбитые коллекционные бутылки спиртного; стекающие по стойке скупыми слезами растраченного впустую потенциала остатки напитков. Чем, блядь, занималась та бестолковая ящерица, пока Нико отвоёвывала у какого-то ублюдка свой драгоценный бар? Бывают же такие: дадут ему одну задачу — и ту проебёт.       — Мама, она сейчас точно наделает шума, — беспокойно шепчет ещё одна из девушек, подкравшись к Мадам сбоку. Сама косится на дверь, из-за которой доносится только зловещий скрип покачивающейся от ветра вывески.       — Юна? — женщина открыто игнорирует предупреждающий шёпот, изящными поворотами головы оглядываясь по сторонам.       — Наверху с девочками, — послушно докладывает девушка. — Нико сказала, что она сама не очнётся и дрянь нужно выводить. Попросила позвонить в клинику. Хана, вроде, сделала.       — Чертовка — всё-то она знает, — Мадам неожиданно нежно, почти с материнской гордостью, улыбается, поправляет в спешке накинутый на плечи пиджак и уверенными звонкими шагами направляется к подозрительно тихой улице. — Ну, мои пташки, расступитесь же, дайте дорогу. Женщины послушно расходятся в стороны (кто-то и вовсе покидает место происшествия с лёгким сердцем), не проявляя, впрочем, признаков паники, хотя беспорядок в баре должен был расположить их к суете и тревоге. Если их что и держит, то лишь любопытство и... восхищение? Чем? Или кем?       — ... Какой бесполезный у тебя квирк. Компенсируешь скотским поведением ущербную причуду?       — Ты… амбассадор триппера, вообще не соображаешь, с кем говоришь? Почему-то, наблюдая перед собой понтующегося петуха (тот самый из касты «чертей в золоте и Прада», про которых Нико упоминала), Айзава уверен, что именно так выглядит воплощение сплошного ублюдства. Выблядок хитрого политикана без принципов и бессердечной светской львицы налицо. Вот таких гибридов отмазывают от срока за наркоту или непредумышленное убийство и вытаскивают из обезьянников за вождение в нетрезвом виде. Но продолжают открывать перед ними все двери, лебезить и улыбаться, подставляя щёку под удар.       — Фу, как некрасиво, ты дома так же разговариваешь? Невоспитанный какой... О, дай угадаю… — Нико в притворной задумчивости прикладывает указательный палец к щеке, а после расплывается в пакостно-довольной, полной яда улыбке. — Мамочка поэтому и оставила тебя ещё маленьким гадёнышем — сплавила богатому папаше-отморозку и пустилась в свободное плаванье, как только вышла за ворота вашей рич-бич-виллы.       — Захлопнись.       — А папуля — вот же напасть! — вместо того, чтобы полюбить тебя-юродивого, или хотя бы принять, возьми, да и вышвырни твою бесполезную задницу в интернат. Дорого-богато, но… увы и ах!.. какая же роскошь заменит любовь? Какие деньги купят то, что должно было принадлежать по праву рождения? То самое бешенство Нико, помимо прочих нестандартных реакций, тоже проявляет своеобразно — не так, как представляют обычные люди. Она смотрит глазами зверя сквозь прорези мраморной маски, в которой застыло бледное лицо. Смотрит глазами враждебными и воспалёнными, полыхающими чистой, беспримесной яростью, которую потушит только кровь. Айзава знает, что это неправильно. Что это и есть часть той самой войны за её неокроплённую душу. Но всё, о чём способен думать в эту секунду — как же, мать вашу, славно, что Суо Нико не стала героиней. Что никогда не станет. Ей бы страшно не пошло. И репутацию не спасли бы ни юность, ни даже красота (а красивым, как правило, многое прощается). У таких в приоритете не захват или арест, а полное уничтожение. В идеале — унизить с королевским размахом, превратив зрелище в публичное развлечение. Загнать под каблук и задавить — волю, гордость, эго. Потому что переломанные люди не признают полумер.       — Я сказал тебе завалить ебало, бестолковая шлюха!       — Я тебя задела? Извини, — она прикладывает раскрытую ладонь с кровоточащими фалангами к груди. Театрально, неискренне. Пальцы другой руки изящно плетут сети: фонарный столб, прикрученная вывеска над дверью, угол козырька над входом в «Карнавал», руки, ноги, торс. — Ну же, прояви снисхождение: откуда мне, бестолочи, знать, что у богатых тоже есть проблемы и они вообще так страшно страдают? Любовь и недолюбленность, внимание и невнимание, неповторимый оригинал и жалкая подделка… обожаю эти высокожанровые крайности. Так драматично.       — Ты явно не знаешь, когда стоит закрыть свою пасть. Думаешь, вам всем это с рук сойдёт?       — Расскажешь о своих угрозах, когда научишься читать правила заведения, которое посещаешь, — она величаво вздёргивает подбородок, окидывая угодившего в ловушку мужчину высокомерным взглядом, и подвешивает нитью перед его лицом заламинированный документ: — Знаешь, что тут написано?.. Я помогу: «Никаких», «Наркотических», «Средств».       — Сука не хотела делать, что ей приказали! Так вы обращаетесь с теми, кто платит за вашу жрачку и шмотки? Кучка ничтожных, никому ненужных блядей! Да кто вы такие, чтобы мне что-то диктовать?! Нико на миг вскидывает брови и вдруг замолкает. Над ней как будто включается неоновая бегущая строка, на повторе крутящая слово: «Пиздец». Айзава напряжён каждой мышцей до последней клетки в теле — он наблюдает происходящее в режиме полной мобилизации, зная о женщине перед своими глазами достаточно, чтобы верить в то, что она способна заставить своего врага блевать внутренностями и кровью, а после отправить его стучаться затылком об дно. Но Сотриголова — герой. Он стоит здесь, готовый в любой момент остановить бессмысленное насилие. И вовсе, блядь, не для того, чтобы восхищаться Нико, за плечами которой сумеречные потёмки подчёркивают сухой, бледный гнев, рисующий незадуманные и несвершённые злодеяния. Однако она молчит. Молчит слишком долго, чтобы воспринять это как хороший знак. И вдруг уголки её рта нервно дёргаются, словно надрываясь. Мраморное лицо ломается в трещинах и осыпается на землю. Крошевом. Чтобы никто не смог собрать, склеить и вновь надеть. Губы плавно изгибаются в улыбке, обнажая по-настоящему страшный, звериный оскал.       — Я отрублю твою безмозглую голову и насажу её на палку, — спокойная, почти певучая речь не вяжется с контекстом ситуации. Тонкий указательный палец сгибается: одна из лесок опасно оплетает потную мужскую шею. — А после пойду размахивать перед твоей сопливо рыдающей на коленях нянечкой.       — Дорогуша… — Мадам тоже чувствует — пора — и делает пас рукой, давая команду охране. Тот кивает. Готов. Айзава на это не согласен. Он молча поднимает ладонь — я разберусь — и опускает её, не отводя взгляд от Суо. Захотел бы отвлечься — не смог. Опоздал. Заразился от Ширакумо болячкой «Невовремя». Только если тот невовремя сдох, то он, Айзава, невовремя понял, какой пьедестал отвёл в своей жизни для этой женщины. На какой трон её усадил. Сам. Теперь-то ему ясно: Нико — заключённая в кости, обличённая кровью и плотью, тень одомашненной бакенэко, которая поселилась у него в квартире и где-то в сознании. Где именно — непонятно. Только всё время маячит на периферии, преследует мысли и ускользает, стоит обернуться и попытаться поймать. Вот такая ублюдская правда про него и про неё.       — Нико! Напряжённую, как гепарда за миг до прыжка, её в ту же секунду опутывает петля серой ленты, накрепко придавливая локти к талии и запечатывая фаланги пальцев. Айзава тянет к левому плечу сжатую в кулаке правую ладонь, в которой держит другой конец ленты. Всем весом Нико падает на него, откидывая дрожащую от гнева голову на плечо. Почти ненормально разогретая собственными эмоциями, она источает пожар и пламя. Дыхание загнанное, шумное, грудь тяжело вздымающаяся, словно злоба сдавливает лёгкие и пережимает горло. Слюна во рту кипит. Пузырь кислотной, токсичной ярости взрывается снопом искр в глазах.       — Хватит. Она поворачивает голову и у него нет сомнений: если дать ей вырваться на свободу — Нико сожжёт мир дотла. Кажется, из них, двоих, это он, с разбегу прыгнув в пустоту, угодил головой в мясорубку. Так чего теперь удивляется, получая фарш?