20.
Нико закуривает скользкую, комковатую недорвоту в горле и неохотно выпускает через рот кипящий пар. До того сильно хочется проглотить обратно, что хоть руками лови и запихивай. Чтобы оплавило трахею и намертво запаяло гортань.
Кобальтовый каркас изогнутого кита плывёт в сизом мареве. Рассекает табачные волны мощными плавниками, словно может освободиться, даже будучи намертво распятым на молочной стене — сиренево-синей в тени. Нико, остывшая, как тело в холодильнике морга, неподвижно сидит на матрасе у противоположной стороны, вытянув босые ноги и скрестив лодыжки, и медитирует на таяние льдинок в стеклянном стакане, оставленном на полу под дугой китового брюха. Запечатанная бутылка низкопробной сивухи из супермаркета укатилась куда-то к балкону — мир явно против импульсивного запоя всякой дрянью.
— Что это было? — резкий вопрос упруго отскакивает от стен, пронзая обострившийся в тишине слух.
— «Это»? — спокойно переспрашивает Нико, нехотя соскоблив взгляд с последней нерастаявшей льдинки в стакане, и посмотрев в сторону входной двери.
Там, от залитого тенью, словно сама бездна надрочила дёгтем в стеклянный аквариум, коридора отслаивается силуэт неприглашённого (давно не требующего приглашения) гостя. Хотя он сейчас больше похож на надзирателя. Только что именно делает: охраняет
её мир от импульсивных ошибок или охраняет
весь остальной мир от неё?
— Ты могла его убить.
Айзава подступает ближе, прислоняется к стене дверного проёма виском и плечом, скрестив руки на груди. Жест мог бы быть вполне обыденным, но Нико достаточно мимолётного внимания, чтобы понять, насколько он напряжён и мрачен. Вроде бы просто стоит и наблюдает, но взгляд на неё у героя, как на патологию. Которая мало того, что губительна сама по себе, так ещё и способна в любую секунду эскалировать ситуацию до фатального исхода.
— С чего бы мне руки марать об гниду, которая сдохнет сама в лучшем случае через год? — Суо задумчиво закатывает глаза к потолку, словно вспоминает что-то, а после неприязненно морщит нос. — От него уже сейчас несёт трупом и антибиотиками — наш клиент и так одной ногой в могиле… хотя, может и следовало его прикончить? Это было бы даже как-то милосердно.
В гробу этот беспросветно больной мир видал такое милосердие.
— Нико, смотри на меня. — одёрнуть её у Айзавы выходит волшебно: не повышая голос и оставаясь фантастически-спокойным, практически хладнокровным, но рассекая при этом всю игривость хлёсткими фразами: — Скажи мне: ты
могла его убить?
— Что, подошьёте мой ответ в личное дело и осудите по статье за приготовление к убийству? — Нико иронично улыбается, пряча на дне своего ехидства презрение и высокомерие. — … Покалечить в худшем случае. Вышибалы в клубах за меньшее нарушение правил руки ломают... и иногда коленные чашечки. Их тоже по статье в каталажку надо кидать?
— Не в этом дело, — мужчина вынужденно трёт двумя пальцами переносицу, словно он смертельно устал разбираться в гранях, которыми Нико неустанно сверкает перед ним, напрочь забывая о том, что она, на секундочку, упакованный в привлекательную обёртку, продукт тяжелого детства, нищеты и насилия.
— Расслабьтесь: у меня просто непереносимость. Считайте, что это аллергия.
Она закрывает глаза и там, под плёнкой тонких, обожжённых накуренным дымом, век, в рябящем мраке проступают очертания комнаты и силуэты. Над ними, бедно моргая в честь неоплаченных счетов за электроэнергию, тускло загорается старая лампочка в убогой круглой люстре. Такой же убогой, как и вся облезлая, захламлённая квартира, пропитанная нищетой, наркотической зависимостью и тупиковым будущим.
Ноздри забиваются блядским совокуплением запахов: горящая химия, шипящая в ложке с подпаленным чёрным дном; сгорающий в металлической зажигалке с откинутой крышкой бензин; свежая кровь в игольных точках на сгибах синюшных локтей; токсичная пена сквозь раскалывающиеся от сжатия зубы… засохшая сперма на длинных волосах девочки-подростка.
На следующее утро она отрежет их по самую шею в надежде, что ножницы выскользнут из дрожащих от злости рук и разрежут ей сонную артерию.
Веки рефлекторно сжимаются до пляшущих светлячков — силуэты обретают чёткие линии и узнаваемость лиц.
У брата были жухлые соломенные волосы, которые он состригал в короткий бокс, запавшие мутно-жёлтые глаза, длинный горбатый нос и кривые зубы. Он вечно горбился из-за квирка — папашины облезлые крылья стервятника разрослись в то же время, что начал ломаться голос, тем самым свернув позвоночник двенадцатилетки в дугу — и вообще он был тем неудачником, что всухую просрал природе генетическую лотерею, родившись страшненьким и во всех смыслах хилым. Как не сдох в младенчестве — непонятно. Наверняка Нико знала лишь одно — на фоне прочих ущербных качеств, собственная внешность была меньшей его заботой. Можно сказать, что не была вовсе.
Потому что младшая сестра, вышедшая мордашкой куда удачнее из-за доставшихся ей (чудом непорченых) генов родителей-торчков, оказалась в дерьме куда глубже, чего не скажешь о нём — некрасивом от природы.
Палевые ресницы коротко трепещут и резко распарываются, как разорванные натяжением нитки.
Мужчина, похожий на пятого всадника Апокалипсиса, с отравленным бледным лицом безжалостной смерти и улыбкой страшной, как грех, всверливается взглядом во всю Нико так, что отмирают внутренности. Так, что хочется напороться нарочно. У него фиолетовые синяки на нижних веках, тонкие и часто лопающиеся капилляры в глазах, которые едва держатся открытыми… а ещё изломанное возрастными морщинами на лбу и в уголках рта лицо героя, рывшего траншеи в войну и терявшего близких людей в кровавых распрях между добром и злом, хотя ему только минуло тридцать.
По меркам всего мира он должен быть молод, полон сил и стремлений жить эту жизнь.
По меркам геройского лекала — пара-тройка лет и можно списывать. Сразу после того, как отмеченная лицензией профессия выдоит его досуха и выкинет, как смятую вакуумным прессом упаковку сока.
— Скажите мне вот что: вы, герои, забываете про банальные человеческие качества и в каждом втором видите потенциальных убийц, насильников и грабителей, потому что так привыкли к злодеям и прочему дерьму?
— Потому что мы не доверяем
банальным человеческим качествам. Есть у них такое ублюдское свойство — обрастать склонностью к насилию, — Айзава отделяется от стены, суёт руки в карманы брюк и вновь сокращает дистанцию между ними, сутулящимся силуэтом застревая в невидимом барьере напротив Нико. — И не делай вид, что не понимаешь. Лучше перестараться и заработать репутацию параноика, чем позволить наплодить уродство, как «Дом Незабудок». Представь, сколько таких будет, начни мы доверять всем, кто просто проявляет «недостатки характера».
Ближе не подходит.
Ощущения, инстинкты, предчувствия — всё внутри начинает отдалённо вибрировать.
Что-то идёт…
не так. И это давит на нервы. Накаляет.
Воздух слишком плотный. Места слишком мало. Диалог слишком неправильный.
Слишком-слишком-слишком.
— Но мне вы, почему-то, доверяете. — перекатив табачный привкус на языке, Нико тушит недокуренную сигарету с ободком помады на фильтре об серое дно пепельницы и встаёт на ноги. Глухие мысли вслух витают по комнате как дымка. — Верите на слово.
Вязкая слюна застревает в горле. Выступающий кадык судорожно дёргается в попытке протолкнуть ощущение, острое, как врезавшаяся краями в стенки гортани половинка лезвия опасной бритвы.
Разрабатывать тактику, вести бой и даже преподавать у подростков — это просто. Чувствовать и обличать чувства — вот, где каторга. Особенно для того, кто находится в вечной стадии отрицания себя, как человека с эмоциональным фоном глубже, чем позволено по профессии... да и по жизни тоже.
Сжимая губы в тонкую полосу, словно как его ни пытай, отвечать не станет, и вверяет всё в руки безграничной фантазии Суо, Айзава угрюмо следит за её передвижениями. Про себя отмечает, что Нико, порой смотря голодно и тоскливо, как отбившаяся от стаи волчица, улыбается, как змея, до опухшего фиолетового удушья обвившая жертву.
И верхние резцы у неё поблёскивают, словно с них вот-вот закапает терпкий яд.
— Кого вы пришли сюда спасать на самом деле? — с едва шевелящихся карминовых губ льётся искушающий шёпот. — Меня?..
Она медленно, шаг за шагом, изящно обходит его по кругу, нарочно не приближаясь и не сводя изучающего взгляда. Глаза — зловещие, присыпанные бурой землёй в тени, — скользят по всей его фигуре, почти хозяйски лаская с ног до головы.
Почти физически дотрагиваясь до тела.
— … Или себя?
Айзава зацикливается, обращается в слух, улавливая каждый звук, что она издаёт: как едва слышно шуршат босые ступни, словно шаги почти не касаются пола; шёлково шелестят трущиеся друг об друга бёдра; тонко звенят разбивающиеся об пол капли воды, падающие с кончиков её сырых волос; глубоко и мерно дышит хрупкая грудь.
— Свою огромную прожорливую совесть, которая от вашей личности мокрого места не оставит, потому что ей кажется, будто я тут барышня в беде, нуждающаяся в спасении… Или травмированная девочка без жизненного наставника. Хотите предложить свою кандидатуру?
Нет.
Может быть.
Частично.
Да.
Ведь это рефлекс, который срабатывает на автопилоте, и до этого самого момента Айзава им гордился — по правде говоря, это была одна из тех немногих черт, которыми ему доводилось гордиться
— годы непродыхаемой работы над собой довели до абсурдного автоматизма умение быть ментором.
— Рассмотрено, — полутон её голоса обжигает ему слух, опьяняя, как дорогое красное полусладкое.
Дыхание шевелит волосы и будоражит сознание. Лезвие в глотке врезается глубже.
—
Отказано.
Первый раз Нико прикасается к нему губами невесомо, почти неощутимо, даже не оставив мазка помады, словно единственное, что до него дотрагивается — это тёплый выдох. Она пробует, ждёт
жаждет реакции (инстинктивно —
отторжения). Не получает. Пробует ещё раз — смелее, плотнее. Припечатывает губы с удовольствием загорающегося азартом картёжника, потому что адресат её поцелуев на игру почти не реагирует.
Почти.
Остаётся на берегу в поле зрения собственного рацио. Не топится в эмоцио.
Почти успешно.
И с болезненным выдохом, словно неведомая сила выламывает грудь изнутри,
поддаётся. Наклоняется, нависает над Нико, подталкивает к стене, давит пальцами на бледные щёки, раскрывая податливый рот шире.
Надеясь отравиться.
Яд с её клыков заползает ему в горло. Горький, солёный, с послевкусием растворённой слюной глюкозы, растёртой по всему рту её токсичным языком.
Вплотную прильнув, выдавив воздух и свободное место между ними, Нико заводит руки ему за спину: гладит и оцарапывает через одежду, пока не спускается к пояснице. Там, ухватившись за заправленный в брюки джемпер, медленно тянет вверх, вытаскивая край наружу. Тонкие ногти до белёсых полос скребут обнажённую кожу на боках, поднимаясь к лопаткам и обратно. За каждым касанием, изучающим шрамы, мышцы и позвонки, остаётся ожог, словно у неё не пальцы, а подожжённые свечки, за которыми тянутся мелкие дорожки из капель расплавленного воска.
Путаясь в длинных волосах, Айзава тянет их вниз, заставляя запрокинуть голову, обнажить беззащитную шею.
Нико смеётся, как сумасшедшая, прямо ему в губы и раззадорено прикусывает язык, торжествуя: учительский поводок приличия, душащий его до невозможности, ослабевает, позволяя подцепить его и сорвать к чёртовой матери.
К слюне и яду примешивается просоленная медь.
В венах закипает и гулко завывает нечто, настолько далёкое от рационального сознания, что не позволяет вклиниться сомнению. Не даёт взять себя в руки и повернуть назад. Остановиться и
подумать. По идее, это должно ужасать — когда ни боль, ни кровь не отрезвляют.
Оно не ужасает.
Нико как выпивающий здравый смысл вампир. И когда она улыбается это, оказывается, заразно. Злое, насмешливое веселье передаётся воздушно-капельным и почти-половым путём, потому что они всё ещё одеты, а скулы уже сводит от её улыбки, приклеившейся к его рту.
У них это полувменяемое состояние делится на двоих.
Пальцы зарываются в опалённые жаром бёдра и толкают вверх. Лопатки врезаются в стену, подол футболки задирается до самого таза, обнажая гладкое мягкое тело, не скрытое нижним бельём.
По низу живота пробегает восхитительная судорога, выгибающая позвоночник, когда Айзава вжимается пахом ей между ног и чертит влажными губами линию от подбородка до чувствительного места за ухом, прямо под подвеской серьги. Настолько чувствительного, что от одного лишь дыхания — паркого, почти свистящего — Нико вся дрожит, покрываясь гусиной кожей, и хватается за его плечи, боясь обмякнуть, соскользнуть на пол. Внутри всё сжимается в напряжении, от которого голову кружит, как в блаженной лихорадке.
От мужчины одурительно пахнет амбровым мускусом и землистым ветивером, невесомо шлейфуя сухостью и металлом — впитавшейся в жизнь кровью. Запахи нагреваются, щекочут нос и пробуждают желание тереться об него всем телом и слизывать аромат с кожи.
Ещё, ещё, ещё...
На секунду Нико теряет равновесие: Айзава поднимает её выше, вынуждая рефлексы сработать и обхватить его за талию ногами, а руками обнять за шею, и отталкивается ладонью от стены.
В голове клокочет и стонет, сотрясаясь в преждевременном оргазме, глубокий эгоизм.
Моё-моё-моё!
Переполненная эндорфиновым экстазом, Суо с новой силой горячо и жадно врезается в его рот, словно хочет выдолбить форму и вкус в собственной голове. Чтобы затем, когда он пропадёт в работе, лежать в одиночестве и удовлетворять себя. Процесс пойдёт по нарастающей: сначала она запомнит губы и язык, затем пальцы, а потом член. Она нетерпеливо ёрзает мокрой промежностью, вплотную прижатой к его животу. Оставляя на одежде сырость, пахнущую плотским желанием.
Будь Нико католичкой, сказала бы, что так пахнет грех.
Хорошо, что она и близко к религии не стоит.
Грех? Что ж, поднимайте свои кресты и открывайте осуждающие блуд притчи, верующие.
Придерживая её за ягодицы, мужчина встаёт коленями на матрас, и Нико подаётся всем телом назад, неохотно выскальзывая из хватки, но не размыкая их губ. Трахать друг другу рты обоюдно-хорошо, хотя от нужды прерваться это не избавляет: Суо с пошлым причмокиванием отстраняется, только чтобы вцепиться в ненужный джемпер и вытащить Айзаву из дурной чёрной, как гуталин, формы. Это похоже на преступление и благословение одновременно — скрывать его превосходное тело под мешковатой одеждой. Он же весь (до чёртиков, до абсурда!) великолепно сложён. В той особой манере, сочетающей гимнастическую пластичность с силой и подвижностью налитых кровью мышц. Восхищённая и совершенно обезоруженная, Нико ласково гладит его подтянутые рельефные бока, плавно скользит вперёд, к тугому, напряжённому животу, вздрагивающему от лёгких касаний, и выше — до тяжело вздымающейся груди.
В какой-то момент азарт бесследно выветривается, теснимый накатившим собственничеством такой силы, что девушка практически суеверно страшится спокойной, но совершенно больной, ублюдочной мысли: она скорее убьёт этого мужчину и следом за ним умрёт сама, чем отпустит.
Мягко опустившись спиной на простыню, она тянет руку вверх, торопясь привлечь Айзаву ближе. Но вместо неуместной грубости, подбивающей схватить его за волосы на затылке и дёрнуть к себе, заставить упасть, Нико нарочно замедляется и проводит по хаотично забитому старыми ранами, словно ритуальными узорами, плечу. Поднимается пальцами выше, к вспотевшей шее с той самой жилой, которая судорожно бьётся в бешеном ритме прямо в подушечку большого пальца, и замирает ладонью на скуле.
Её собственное сердце трепещет ничуть не меньше, отзеркаливая ту же интенсивность ударов.
Айзава накрывает касающуюся щеки руку своей, под которой миниатюрная женская ладонь пропадает из виду, и оставляет по её центру поцелуй, не сводя с Нико глаз.
В них плещется океанская бездна, зачерпнутая со дна Марианской впадины, и ей лишь в радость захлебнуться в густой темноте, расцветая в улыбке.
Одного взгляда друг в друга достаточно, чтобы понять — долгой прелюдией с финальным аккордом фееричного, но одноразового, перепихона здесь никогда и не пахло. Мнимым безрассудством — тоже.
Мощные ладони, жёсткие от старых, давно заживших мозолей и тоже раскроенные вдоль и поперёк шрамами, жмутся к нежным бокам и ведут вверх.
Стараясь смаковать каждое ощущение, но торопясь, пока от перевозбуждения и желания его не откатило до порыва к животной ебле, Айзава поднимает надетую на Нико футболку. Полностью обнажает её женственную фигуру, словно вылепленную из античных представлений о красоте, и возвращает прикосновение. Пальцы ложатся на крупную грудь, обводят пышную форму, обрисовывая силуэты, поглаживают проступающие под молочной кожей синие ветвящиеся вены и задевают налитые тугим томлением соски.
Шрам? Если он что и вызывает, то лишь подчиняющее желание пройтись по нему языком от одного края до другого: попробовать этот выпуклый розовый след на вкус и текстуру.
В промежутках между суетливыми поцелуями, измельчающими сознание, Нико дышит часто и шумно, поджимая испачканные во въедливом малиновом пигменте помады губы. Обнажённая кожа ощущается переплавленным в лаву железом. На секунду становится совсем легко поверить, что в кульминационный момент их напросто припаяет друг к другу, как провода в микросхеме.
В тишине, разбавленной вздохами, но не словами, бряцанье пряжки ремня и короткий звон расходящейся молнии на ширинке брюк звучат, как взрыв в барабанных перепонках.
Нико прислушивается к интимному, взбудораженному ощущению, которое будит в ней этот звук, и вдруг удивлённо распахивает глаза, едва успевая поймать в собственную ладонь захлебнувшийся стон.
От резкого толчка, после которого уже не остановить ни его, ни тем более себя, в глазах сыплются искры. Тело почти подбрасывает, затылок съезжает с края матраса, сбивая подушку.
Она забрасывает руку на шею любовнику, судорожно цепляясь за него, как за спасательный круг в разгар шторма
но, Господи, он и есть шторм
другой закрывается, заломив брови. Стараясь не выругаться, внезапно обнаружив себя такой… тесной.
Влажной, готовой, но
тугой.
Может, Нико и не верит в бога или богов, но, когда её внутренности выворачивает наизнанку от эйфории, она готова перечислить всех до единого и богохульно совокупить их с грязными ругательствами.
В голове стоит сладкий дурман, не позволяющий концентрироваться на чём-либо, помимо мужчины, который приятной тяжестью ритмично и размашисто вталкивает её хрупкое тело в матрас.
Физически он действительно очень тяжёл для неё. Почти неожиданно. Но Нико нравится быть придавленной, потому что его сила, тяжесть и твёрдость — это всё о защите, а не о нападении.
Она с наслаждением жмурится, кусая губы, норовящие безумно улыбаться и выдать сумасшествие с потрохами, и мысленно считает движения. Сбивается, задыхается, глохнет и начинает считать заново.
Ей нужен... хоть какой-то... контроль.
Не сбавляя темпа, правой ладонью Айзава спускается вниз: теперь уже по-хозяйски уверенно оглаживает мокрую грудь, живот, утонувшую в соблазнительной мягкости тазобедренную кость, и ещё ниже — подхватывая ногу под коленом и отводя в сторону.
Нико непроизвольно захватывает губами воздух и, напрочь забывая как же там нужно правильно дышать, старательно глушит свой непозволительно громкий в доме с тонкими стенами голос.
Всего пару секунд назад казалось, что глубже в неё войти просто некуда и нечем…
Ошибалась. Есть.
Разгорячённое тело вздрагивает и сладко сжимается от плавного толчка. Спина скользит по простыне вверх-вниз.
Она не знала, что когда-нибудь почувствует секс так насыщенно: то, как шевелятся, щекоча шею, от каждой фрикции её серьги; как на месте растёртой телами испарины проступает новая; как в сжавшихся от нехватки воздуха лёгких возникает новый звук, и даже то, как он, тщательно подавляемый, впитывается в стенки горла, донося на поверхность лишь тонкий, практически неслышный, скулёж.
Внизу живота, напряжённо пульсируя, крепко стягивает, словно узлом. Тянет, мелко вибрирует и ноет.
Как же чертовски сильно оно
ноет. Словно вот-вот раздуется и проломит лонную кость — раскрошит её в пыль.
— Пожалуйста… — умоляет она. — Пожалуйста, я сейчас…
Стон выходит тихим, чувственным и чувствительным, потому что Нико изо всех сил сжимает губы — солёные от пота и крови, сочащейся из прокушенной ранки. Она запрокидывает голову так, что на напряжённом горле видны фиолетовые вены, а маленькие кольца Венеры, оплетающие шею, бесследно пропадают.
Мужские руки, скользкие и горячие, крепко хватают дрожащие ноги чуть выше колен, не позволяя им двинуться, не говоря уже о том, чтобы свести вместе.
Ловя послеоргазменный кайф, Нико ощущает над левой ключицей надрывный выдох и замирает, ощутив пустоту. Внутренняя сторона её бедра и простыня под ним становятся мокрыми.
Айзава трогательно прижимается вспотевшим лбом к её собственному в очень интимном доверительном жесте.
Нико лежит совершенно неподвижно и внутри неё разливается нетипичное...
не-при-выч-но-е спокойствие.
Становится странно от понимания, что к ней никогда не прикасались… вот
так. Словно стараются ничего не сломать. Бережно
. Уважая и утоляя сентиментальную женскую потребность в ласке. Страстно, но в такой страсти, где не проскользнёт и намёка на насилие.
Часто бывало, что Нико всю раскусывали в кровь, сжимали до страшных опухших гематом… душили до потери сознания. Раскладывали до ломоты и вывихнутых бёдер. Было ли это плохо? Определённо. Во всяком случае, ей не нравилось. Никогда не нравилось. Но никто не спрашивал.
И уж точно никто не хотел разговаривать с ней после всего.
— ... Ты не надела бельё?
— Не успела: вы очень рано пришли.
— Но губы накрасила.
— Конечно накрасила. Я купила новую помаду — хотела попробовать.
Когда они занимаются сексом во второй раз, Нико окончательно убеждается, что это конец. Дальше только один могильный камень на два разъёбанных жизнью кадавра и вечное тление душ друг рядом с другом. Было бы здорово, похорони их кто-нибудь без кремации. Тогда можно будет слипнуться телами, чтобы после истлевшей плоти остались перемешанные кости.
Наверное, если бы она намеренно искала в себе любовь, то это была бы она.
