Дом, в котором мы живем

В первый день каникул Кларк, как и любой порядочный подросток, проспала до обеда, потом приготовила две пачки макарон с сыром и съела их перед телеком. К пяти часам она успела: посмотреть сезон любимого сериала, убраться, помыть посуду и сложить пазл с Эйфелевой башней. Решив, что дальше деградировать некуда, она отправилась в парк, чтобы порисовать, пока не стемнело. Гриффин с ужасом вспоминала свои дни в средней школе, но ужасно скучала по уйме художественных материалов, которые школа предоставляла для учеников. Черно-белые рисунки тоже выходили неплохо, девушка была удовлетворена продуктивностью прогулки — несколько альбомных листов были изрисованы удачными и не очень эскизами. Особенно Кларк понравилась зарисовка тренирующихся парня и девушки, судя по сходству - близнецов. Гриффин никогда не встречала художников в их районе: большинство предпочитало уезжать за город или выбирали одну из чистых центральных улиц, но Кларк научилась находить прекрасное в собственном доме. Она бы нарисовала и закат - уж он-то замечательный в любом месте - но не передаст же она все оттенки яркого летнего солнца серым карандашом. Поэтому Кларк просто уселась на траве и подтянула ноги поближе, обхватив колени ладонями. Она любила восход гораздо больше, но слишком редко поднималась достаточно рано, чтобы увидеть его. Закат же она наблюдала каждый день. Небо, с одной стороны окрашенное в розовый и оранжевый, было темным с другой стороны. Это знак, что ей пора: в темноте все равно не порисуешь, а встречаться с местными отморозками у Гриффин не было никакого желания. — Мам, я дома, — кричит она с порога. В коридоре кто-то из соседей снова курил травку, и запах частично проникал в квартиру, поэтому вместо теплого ужина в доме пахло так, будто кто-то умер, его засунули в багажник, и тело начало разлагаться. — Я рисовала, хочешь, покажу? — предлагает она, скидывая обувь. Может, у Кларк и не было друзей, но это не умаляло природного желания девочки общаться, а рассказать о том, как прошел ее день, она пока что могла только матери. — Мам? — еще раз зовет Кларк. Эбби определенно дома: на кухне горит свет, и дверь была открыта. Кларк собирается позвать еще раз, когда мама появляется на пороге. По ее виду девушка сразу понимает, что что-то случилось. Эбигейл всегда была сутулой в силу тяжелой работы, но сейчас ее плечи еще более опущены, чем всегда. Она избегает взгляда на дочь сколько может, но когда она наконец смотрит на нее, Кларк замечает, что глаза у матери красные, как будто она долго плакала. — Что случилось? — спрашивает она, а сердце сжимается в предчувствии беды. Эбигейл снова поднимает взгляд на дочь, и когда Кларк видит в нем столько боли и усталости, она понимает, что случилось. — Детка, мне очень жаль. Джейк мертв. — Эта новость разрушает мир Кларк, разбивает ей сердце и уничтожает ее, а мать уместила ее всего в шесть слов. Голос Эбби звучал сипло, будто она старается сдержать слезы. Женщина разбита и сломана, но она пытается быть сильной при Кларк. Для Кларк. Девочка оказывается в объятиях матери, та что-то шепчет ей в попытке успокоить, но это не помогает. Она знала, что такое может случиться, что 60% пациентов с папиным диагнозом умирают, но она не думала, не хотела думать, что это случится и с ним! Так ведь не бывает! Она не верила в это! Как это могло произойти, если она не верила в это? Она навещала Джейка буквально вчера. Редкий день, когда папа не засыпал из-за препаратов, а из его рук не торчали бесконечные провода и капельницы. Она рассказывала ему о том, что сдала экзамены едва ли не лучше всех в школе, что у них была грандиозная вечеринка по случаю окончания средней школы. — Иначе и быть не могло: ты ведь Гриффин, — говорит он, потрепав ослабевшей рукой волосы Кларк, - дочь, я так горжусь тобой. Кларк всегда не выдерживает в такие сентиментальные моменты и, упав к нему на грудь, обнимает за талию. — И люблю тебя, — добавляет он, довольно усмехаясь, когда Кларк сжимает объятья еще сильнее. — И маму? — на всякий случай переспрашивает она. Джина, ее одноклассница, говорила, что ее родители развелись, потому что больше не любят друг друга, и она живет только с мамой. С тех пор Гриффин панически боялась, что и ей придется выбирать между мамой и папой и переспрашивала у Эбигейл один и тот же вопрос по десять раз на дню. Вот и сейчас она наконец разжала руки, дав Джейку глотнуть свежего воздуха, и с ожиданием уставилась на него. — И маму, конечно! — не раздумывая отвечает он, и Кларк облегченно вздыхает. Они болтают о всякой ерунде, смеются над шутками и просто смотрят друг другу в глаза. В такие моменты Гриффин понимает: почему мама выбрала такого человека, как Джейк. С этим человеком можно заниматься чем угодно и всегда чувствовать себя комфортно. На прощание Кларк обнимает его и уже собирается уходить, когда Джейк хватает ее за руку и просит присесть еще ненадолго. — Ты ведь уже совсем взрослая, Кларки. — Серьезность в голосе отца настораживает девушку, так что она даже не реагирует на глупое детское прозвище. — Могу я дать отеческий совет? — Он не должен спрашивать ее разрешения. Они видятся настолько редко: если считать моменты, когда Джейк Гриффин в сознании, а не спит в окружении капельниц и проводов, что Кларк готова позволить ему почитать библиотеку самой скучной мировой литературы от А до Я, лишь бы этот момент не заканчивался. — Я знаю, что сейчас для тебя это прозвучит, как самая очевидная в мире вещь, но, пожалуйста, запомни, что я тебе сейчас скажу. Ты заслуживаешь лучшего. Прошу, как бы не сложилась твоя судьба в будущем - не забывай об этом. Повтори это сейчас, - тихо просит он. Кларк действительно не понимает. Каждый человек в этом мире заслуживает счастья, самого лучшего - что в этом сложного? — Я заслуживаю лучшего, — неуверенно произносит Кларк, не решаясь спорить с отцом в такой момент. Он слабо сжимает ее руку, будто благодаря: — Теперь иди. Нам с мамой нужно поговорить. Кларк хочет поспорить: он ведь только что сказал, что она уже взрослая, а значит они могут обсудить что угодно при ней. Она уже открывает рот, чтобы возразить, но не может пойти против отца, когда он так на нее смотрит, поэтому просто кивает и уходит. Это так напоминало прощание. Неужели он чувствовал, что скоро умрет? Если так, то почему он был так спокоен? Думает Кларк, лежа на спине в четвертом часу утра. Мать отправила ее спать еще в десять, но они обе знали, что не сомкнут сегодня глаз. В голове у девушки тысячи вопросов, на которые теперь некому дать ответы. Ночь была такой длинной. Большую ее часть Кларк проплакала, поначалу вытирая слезы, а, после наплевав, позволила соленым дорожкам бежать по щекам. Кларк старается уснуть или хотя бы думать о чем-то другом, но мысли упорно возвращаются к Джейку. Кларк никак не может представить его мертвым, но упорно рисует в воображении холодную комнату с десятками трупов - один из которых когда-то был ее отцом. Кларк никогда не видела мертвого человека, разве что в фильмах или в описаниях книг. Какой он? Расслабленный и умиротворенный или, с застывшей навечно, гримасой боли на лице? Кларк много читала про болезнь своего отца втайне от матери и знала, что он ужасно мучается. На обезболивающие уходили огромные деньги, но, и они не всегда помогали, поэтому ей и запрещали видеть папу так часто, как она хотела. Сейчас Кларк чувствует укол вины за это. Почему она не настояла на своем? Может, с ее поддержкой папе бы стало хоть чуточку легче?

***

— Кларк? К утру девушка немного задремала, так что не отозвалась с первого раза. Девушка привстает на кровати и вопросительно смотрит на Эбигейл. Та явно не спала, но уже успела принять душ и замазать круги под глазами. Кларк надеется, что сейчас она скажет, что все, что случилось вчера — чудовищная ошибка, а ее папа жив и скоро вернется домой. Но вместо этого мама только неловко переминается с ноги на ногу на пороге ее комнаты. — Кларк, нам нужно поговорить, — осторожно произносит она. Девушка пугливо кивает, отползая наверх кровати и подтягивая ноги к себе.  — Мне нужно будет уехать через пару дней.  Фраза «после похорон» так и остается висеть между ними. Эбигейл пытается говорить как можно мягче, но у Кларк сжимается сердце - она не хочет оставаться совсем одна. Гриффин сжимает зубы и кусает себя за щеку в жалкой попытке не заплакать. — Куда? — ее хватает только на этот вопрос, хотя гораздо больше ее интересует «надолго?» и «почему?». — По работе. Это выгодный контракт, но это на другом конце Америки. На год. — Это звучит, как приговор. Рука Эбби мягко касается колена дочери, но та отодвигается, больше не сдерживая жгучие слезы. Она думала, что после бессонной ночи их просто не осталось, но это не так: слезы, как и боль, никогда не кончаются. — Почему ты не возьмешь меня с собой? — Она все еще пытается сдерживать всхлипы, чтобы не выглядеть такой жалкой хотя бы перед матерью. — Кларк, я бы больше всего на свете хотела бы быть рядом. Поверь, я искала способ, но там не место детям. Мне тяжело оставлять тебя, но я знаю, что ты справишься. Ты сильная, он всегда говорил это. Упоминание об отце окончательно срывает у Кларк все тормоза. Она знает, что мама этого не хочет. Она знает, что их жизнь не кончается со смертью отца, что на шее матери висят несколько кредитов, и горе — роскошь, которую она просто не может себе позволить, как бы ей не хотелось предаться скорби по погибшему мужу. Но другая Кларк, злая и эмоциональная, позволяет обиде взять верх. — Ты просто бросаешь меня! Он умер, а ты оставляешь меня одну, потому что я больше не нужна тебе! — Небрежно брошенные слова ранят глубоко, но Кларк сейчас не в том состоянии, чтобы контролировать себя. Она отталкивает руки матери, когда та пытается обнять ее, потом срывается с места и закрывается в ванной. Эбби дает ей личное пространство, откладывая остаток неутешительных новостей на потом. Кларк включает ледяную воду, ополаскивает лицо, вытирает его полотенцем, но это абсолютно не помогает. Ей хочется сжаться и исчезнуть; она хочет громко кричать и ломать вещи, потому что мир вокруг нее слишком несправедливый. Потому что ее отец мертв, а она жива. Потому что она глупая, жалкая и бесполезная школьница, наивно полагающая, что ее никчемные рисунки и объятия могут чем-то помочь. Когда Кларк выходит из ванной, ей кажется, что она может с этим справиться. Эбби молча придвигает к девушке тарелку супа. Даже самая вкусная еда не сделает ситуацию легче, но с голодной и расстроенной Кларк разговаривать совершенно невозможно. Она попытается поговорить с хотя бы расстроенной. — С кем ты меня оставишь? — наконец спрашивает Кларк, не выдерживая повисшей неловкости. Так тоже не должно быть. Они с мамой всегда были близки, а теперь она смотрит себе в тарелку и судорожно цепляется за ложку, потому что совершенно не знает, куда деть глаза и руки. У Гриффинов не было близкой родни с обеих сторон, так что Кларк понятия не имела, с кем ее оставят. Джейк был круглым сиротой, а у Эбигейл отношения с семьей заканчивались звонками на Рождество, к которым она морально готовилась пару часов, тщательно подбирая слова, чтобы не спровоцировать очередной скандал. — Кларк, ты помнишь моего сводного брата? — Девушка копается в воспоминаниях и отрицательно машет головой. — Дядю Эрнесто, — с упоминанием имени что-то все же всплывает в памяти Кларк. Эрнесто был плодом порочной связи деда Кларк с неизвестной мексиканской женщиной. Дед, к своей чести, пробовал забрать ребенка в семью, но мальчик обладал слишком крутым характером, так что, спустя два года мучений, мать Эбигейл в жесткой форме потребовала вернуть мальчика назад к матери. С Кларк Эрнесто встречался всего однажды: девочка запомнила его забавные усы и веселые песенки на испанском, которые он постоянно напевал. — Но ведь он не говорит по-английски. И кажется ему запрещен въезд в США, - неуверенно добавляет Кларк. — Он говорит, совсем немного. Кларк, я поддерживала с ним связь все эти годы, он прекрасный и очень гостеприимный человек. У него даже есть дочка твоего возраста. Следующий год ты проведешь у него в гостях, в Гвадалахаре. Если бы Кларк не сидела - она бы упала на пол. Гвадалахара —  это город в Мексике. Мексика южнее, чем Штаты. В Мексике громкие люди. Люди, которые говорят по испански. — Но как же школа? Я ведь не знаю языка! — Кларк действительно в ужасе от подобной перспективы. В ее предыдущем классе было несколько детей-иммигрантов, не говорящих по-английски, и Кларк было откровенно жаль их. Они либо общались группками, в которых все говорили на одном языке, либо сидели поодиночке, по возможности избегая контакта с американцами. Представив себя на их месте, Кларк была, откровенно говоря, в ужасе. — Детка, я знаю, что это непросто. Но ты способная девочка. Программа в твоей школе забегала далеко вперед, так что проблем с учебой у тебя не возникнет. Двух месяцев тебе хватит, чтобы немного освоиться в испанском.— Слова Эбби должны были приободрить ее, но они производят обратный эффект: Кларк лишь подробнее представляет все трудности, с которыми юной американке придется столкнуться в Мексике. — Когда я уезжаю? — уже совсем робко спрашивает она. — Завтра, — Эбби с силой заставляет свой голос звучать уверенно. Завтра звучит, как приговор. У нее совершенно нет времени на подготовку, во всех смыслах этого слова. Кроме того, «завтра» означает, что она пропустит похороны Джейка. — Но я хотела попрощаться! — Кларк хочет во что бы то ни стало увидеть его лицо еще раз, прежде чем ее отца, ее друга положат в гроб и похоронят на глубине в шесть футов. — Пожалуйста, мам! — слезно просит она. — Кларк, тебе не стоит это видеть. Джейк, он сказал мне, что вы, — она заминается, пытаясь подобрать слова, — что вы уже попрощались.  Это не так. Кларк отрицает это. Она совсем не хочет этого, и она совсем не готова к тому, чтобы тот разговор стал прощальным. — Он не хотел, чтобы ты была там, — тихо добавляет Эбби. Этого достаточно, чтобы Кларк снова сорвалась, но на этот раз она бросается Эбби на руки, пряча лицо у нее на груди. Кларк не знает, сколько слез ей еще предстоит пролить, прежде чем упоминание об отце перестанет отзываться такой ноющей болью в груди. — Я смогу тебе звонить? — спрашивает она совсем тихо. — Да, — в тон дочери отвечает Эбигейл. — И писать? — не унимается Кларк. — И писать, — подтверждает мама. — Каждый день? — этот вопрос даже для Кларк звучит слишком наивно, по-детски, но сейчас она цепляется за мать, как за последнюю соломинку. — Почти что, — Эбби улыбается, и Кларк на секунду чувствует, как темнота отступает. — Значит, у меня будут каникулы в Мексике длиною в год? — спрашивает она, стараясь звучать если не весело, то хотя бы непринужденно. — Точно. Развлекись там хорошенько, — преувеличенно бодро заявляет мама, и это снова спускает их обеих на землю. — Да, — она не знает, что еще добавить. — Давай-ка, мы соберем наш багаж: я совсем не хочу, чтобы ты носила пуховик в Гвадалахаре, а я превратилась в ледышку в Анкоридже. Кларк ничего не отвечает. Они молча собирают вещи, каждая позволяет другой побыть наедине со своими мыслями.

***

Вещи собраны. Самолет Эбигейл только вечером, а Кларк нужно встать в пять утра, чтобы успеть на автобус. — Я буду скучать, — говорит Гриффин-младшая, обнимая Эбби в тысячный раз за сегодня. — Я тоже, малыш, я тоже, — голос матери звучит тихо и отстранено, но Кларк все равно улавливает в нем много тоски. Девушке становится так стыдно, когда она вспоминает утреннюю ссору. Она уезжает в теплую Мексику, к дяде, который ее любит, подальше от вредины-Вудс и задиристых одноклассников, в то время как Эбигейл едет на Аляску, и Кларк вообразить не может, чем она будет заниматься. Извинения и слова прощения — последние слова, которые они говорят друг другу этой ночью. Кларк пытается представить: каким будет завтрашний день и как много он поменяет в ее жизни. Воображение юной художницы рисует фантастические картины, и ее фантазия медленно перетекает в глубокий сон, где она была не одна.