Черная луна

Шестнадцать Эйнис сперва думал, что Мегрец, дочь Менкара, ухаживает за его сестрой. Именно Ниаллу Мегрец чаще водила танцевать, о чем-то перешептывалась с ней. Это не было удивительно. Да, он знал, что очень хорош собой как Левый, невысокого роста, с такими тонкими запястьями, что мог обхватить их сомкнутыми пальцами… Но Ниалла была признанной, блистательной красавицей, лучше танцевала, гораздо лучше поддерживала беседу и умела принимать комплименты, не краснея и не немея. Мегрец похвалила глаза Эйниса, когда пригласила его в кадриль, а он только к концу танца сообразил, что можно ответить, но было поздно… И Ниалла уж точно не начинала вдруг заикаться в самый неподходящий момент. Даже платья, сшитые у одного портного, на ней сидели лучше. Было общеизвестно, что, если звезда ищет Левого в супруги, то будет искать его или ее только среди чистокровных, а среди чистокровных остановит взгляд только на самых прекрасных Левых. А что Ниалла – тоже женщина, то для звезд ведь это не препятствие. Даже еще меньше, чем для тех, кто ищет второго супруга после смерти или расставания с первым, уже обзаведясь детьми. Эйнис проговорился. Само вылетело, невпопад, от изумления, когда Мегрец преподнесла ему очень красноречивый подарок. «Но я думал, вам нравится моя сестра!». – Ваша сестра, несомненно, прекрасна. И еще очень отзывчива. Она согласилась рассказать мне кое-что о ваших вкусах, чтобы я могла выбрать подарок с умом. Вам нравится? – Да, очень… Но я… Моя госпожа, но я не могу… не могу принять… – Знаю, – она улыбнулась. – Вы не можете брать никаких подарков, кроме цветов. Это – цветы. Это и правда были цветы. Три позолоченных стебля, тонкие золотые листья с прожилками и крупные, вырезанные из аметиста головки ирисов. Мегрец по одному вынимала их из обитой бархатом шкатулки и вкладывала Эйнису в руки. Она впервые прикасалась к нему вот так, без перчаток, хотя бы мимолетно и очень учтиво, и от этого бросало в жар и холод. Поставить цветы в вазу оказалось невозможно, тяжелые головки перетягивали, и цветы лежали на столике у его кровати. В ту ночь он впервые задумался о том, что огонь, горящий в светильниках над его головой – этот огонь вышел из ее рук… Никто и не подумал назвать подарок неуместным. Семнадцать Ниалла сказала однажды, помогая ему с прической: «Знаешь, а ты мог бы и уступить мне. Тебе ведь все равно, тебе и так никого не рожать, а я бы предпочла обойтись». Эйнис оглянулся на нее встревожено, но Ниалла рассмеялась: «Да я шучу, шучу, пугливая твоя голова. Я ей не нравлюсь. А и нравилась бы… Знаешь, она ведь… в ней есть что-то страшное, Эйнис». Эйнис не стал спорить. Можно ведь называть такое и страхом тоже. Только страх он знал хорошо, и это было не страхом. Трепетом. Благоговением. Но Ниалла никогда не относилась слишком всерьез к подобным вещам, и он постеснялся заговорить в таком духе. А потом Мегрец пришла просить его руки – по всем правилам, со свитой и подарками. И преподнесла Эйнису перевязь Левого, расшитую золотом и алым шелком, летящими птицами и языками пламени. Узор был совсем не тот, какой полагалось, но кто бы посмел упрекнуть ее? Уже потом, вечером, Эйнис рассмотрел перевязь поближе и нашел место с парой кривых, слишком широких стежков. Тех, что Мегрец добавила сама. Перевязь для Левого Правому полагалось делать целиком своими руками, но так, наверное, только в деревнях сейчас поступали… Да и когда бы Мегрец стала чем-то подобным заниматься. Конечно, она нашла лучшего золотного швеца, и только под конец проложила пару стежков там, где было не очень заметно. Эйнис представил, как она берется за иголку непривычными пальцами, только чтобы порадовать его… Он поцеловал кривые стежки и уложил перевязь рядом с собой на подушку. Огонь светильников мягко отблескивал и от золота, и от гладкого шелка. * * * Эйнис только читал о свадебном обряде, если твой супруг – звезда. И было очень странно, как во сне, вдруг оказаться не просто его частью, оказаться в самом его центре. Было странно слушать, как отец долго и озабоченно обсуждает с портнихой, уместен ли белый шелк в наряде, который полагается шить из небеленого полотна. И как много кружева не покажется чрезмерным. «Не беспокойтесь, я так скрою и так посажу, что от шелка с трех шагов не отличить. Сделаем манжеты, а вот здесь складочки заложим…» Эйнис не вступал в эти разговоры, поднимал и опускал руки, когда требовалось, поворачивал голову, но на самом деле сказать хотелось – не нужно ничего, зачем складки, это ведь саван. Это ведь должен быть – саван. Когда Мегрец возьмет его в мужья, он будет считаться мертвым. В храмовой книге день его свадьбы запишут, как день его смерти – с особой пометкой, правда, чтобы все-таки отличать. Его приданое пожертвуют храму. Его родители и его сестра наденут по нему полный траур. Его будущее дитя не будет считаться их внуком или внучкой. «Не бойся, письма писать никто не запрещает» – сказал отец и подмигнул. На самом деле полагалось принять и другое имя, но Мегрец сказала, что такие крайности лишние. «Это уже мне решать. А мне очень нравится твое имя. Не понимаю, зачем тебя его лишать». Эйнис всегда боялся смерти, и своей, и родных, иногда просыпался ночью, потому что ему снилось самое страшное – погребение в земле. Но перед своей свадьбой он спал спокойно и крепко. Правда, утром все равно оказался почему-то точно в цвет небеленого полотна. Пока Эйнис спускался по лестнице, убранной цветами сразу как на свадьбу и как на похороны, только одно вертелось в голове, старинное. «Радость и плач в доме, куда огонь пришел забрать свое… огонь пришел забрать свое…». Он даже побоялся, что забыл брачные клятвы, которые так старательно учил всю неделю, но отступать было поздно. Ниалла и отец плакали, утирала глаза и Мать. Приглашенные плакальщики и плакальщики пели песню провожания все время, пока он спускался по лестнице. Были и жрецы из храма, но как гости и свидетели, потому что… Потому что все священное в этот день совершала она – и только она. Мегрец ждала его снаружи. Рядом с ней, двумя полукругами, как крылья, стояли ее гвардейцы. И больше никого на тридцать шагов. Мегрец улыбнулась ему, когда его увидела, а потом снова стала спокойна и серьезна. Потом она закрыла глаза, сняла с себя свой красный плащ – длинный, тяжелый. Взмахнула им – ослепительный красный круг в воздухе – и бросила между на землю между Эйнисом и собой. Плащ занялся, вспыхнул – и за одно мгновение его не стало, только кольцо пламени в десять шагов шириной сомкнулось вокруг Мегрец. Они теперь стояли прямо в пламени, ее гвардейцы, но никто из них не шелохнулся. Каждый и каждая из них прошли через огонь, принося Мегрец присягу, и ее пламя не причиняло им вреда. Теперь через огонь предстояло пройти и Эйнису. Он сглотнул и приблизился. Пламя потрескивало, и сухой жар обдавал лицо и руки. Эйнис несколько недель пробовал… практиковаться, держа ладонь над свечой. Ничего не выходило, он отдергивал руку через секунды. Мегрец была тронута, когда узнала, но сказала ему, что в этом нет никакого смысла. Он и сам знал, конечно. Идти сквозь ее огонь означало подвергать испытанию не крепость тела. И даже не стойкость воли. Идти сквозь ее огонь означало дать пламени отделить чистое от нечистого. Ему нечего бояться, убеждала его Мегрец. Он чистокровный из чистокровных, на нем нет ни единого пятна, ни внутри, ни снаружи. Даже те, кто не мог похвастаться такой родословной, если все-таки решались – чаще всего проходили. Или уж бежали в ужасе в самом начале. Такое, чтобы человек сгорал заживо – только те несчастные глупцы, которые думали, что через огонь можно пройти с нечистыми намерениями и камнем за пазухой. Тебе нечего бояться, снова и снова повторяла Мегрец. Но убедило и успокоило Эйниса другое. «Ты ведь любишь меня, – сказала Мегрец. –Огонь – это я. Не думай о нем. Думай обо мне». И все же прямо сейчас перед Эйнисом было поле огня, очень настоящего и очень горячего. – Я – пламя, что явилось забрать свое, – громко, отчетливо сказала Мегрец и протянула правую руку. – Мой нареченный, иди ко мне. Эйнис зажмурился на мгновение – и пошел. Он только потом вспомнил, что здесь было начало клятвы, которое ему следовало тоже произнести, но Мегрец уверила его – это совершенно безразлично. Слова – для свидетелей. Огонь узнает свое сам. Эйнис слабо помнил, как шел через огонь. Было больно, это точно, и очень страшно, и он видел, как кожа на руках покраснела и пошла волдырями. Он успел подумать, что все убранство на нем займется и сгорит – и что же он тогда, останется… Успел пожалеть свои распущенные волосы. Помнил еще одно: как посередине на секунду или две он вдруг почувствовал себя висящим в пустоте, полной, черной пустоте посреди реки огня. Исчез воздух, стало не вздохнуть. «Иди ко мне!» – услышал он снова, и странное наваждение рассеялось. Но боль от высокого огня должна была быть страшной, нестерпимой. Эйнис даже знал рассудком, что именно такой она была – только не мог припомнить. Так Левые женщины говорили про роды: радость, что приходит после, смывает боль и стирает ее из памяти. Должно быть, подобное случилось и с ним. Потому что он сделал последний шаг, забыл, что должен подать Мегрец свою левую руку – и просто свалился в ее объятия. Оно все еще было вокруг, высокое жаркое пламя, но оно больше не жгло. Наоборот, оно было… – Отныне и навеки, ты – моя левая рука, а я – твоя правая, – сказала Мегрец громко. А ему прошептала: «Моя храбрая, моя любимая птичка». Мегрец поцеловала его – впервые по-настоящему, как его жена и его госпожа, а потом осторожно взяла его под ладони – и снова вложила его обожженные руки в огонь. И Эйнис увидел, увидел и почувствовал, как очищается, срастается, затягивается его кожа. Мегрец поцеловала обе его ладони, улыбаясь ему, а потом подхватила его на руки, и Эйнис был страшно благодарен ей, потому что не был уверен, сможет ли не то что идти, а стоять сам. Он видел свою – нет, уже не свою – семью в отдалении, через высокое, рокочущее пламя. Головой он прижимался к груди Мегрец, и слышал биение ее сердца – ровное, гулкое, сильное, как метроном. Он сохранил свои брачные одежды. Было неясно, что с ними делать, но рука не поднималась выкинуть. На небеленом полотне не осталось ни следа огня, но оно отчетливо, очень отчетливо пахло дымом. Восемнадцать Мегрец выбирала кормилицу заранее и сама. Эйнис слушал ее разговор с Рейной, не поднимая глаз от вышивания. Рейна Оглобля, командир гвардии Мицар, вызвалась сама. «У меня же двое, одним больше – невелика разница». Эйнис успел удивиться, что она не просто соглашается – она сама напрашивается быть кормилицей, она-то, Правая из Правых, правее просто некуда. Потом сам же себя одернул: никакое дело и никакая роль не может оказаться недостаточно почетной, если ты служишь звезде. – Ты нужна мне для другого, – ответила Мегрец. – Я подыщу Левую. – Уверена? А что насчет молока Правой? Ты же моих видела, оба того стоили. Мегрец пожала плечами и дружелюбно фыркнула. – Рейна, я – кто? – Ну да, да… – И моя кровь – что? – Поняла, поняла, твоему младенцу без надобности. Эх, жаль. Мне даже нравилось. Сидишь себе, ноги задрав, Левые кругом прыгают. – Тебе надоест. – Под конец надоедает, есть такое. Эйнис втайне обрадовался, что Мегрец не согласилась. Было не вполне справедливо с его стороны помнить случайную обиду, причиненную наверняка не со зла, но он недолюбливал Рейну и ничего не мог с собой поделать. Именно она однажды сказала ему, как о чем-то, что само собой разумелось: «Но ведь когда Левые проходят через огонь, он не такой жаркий». Одна эта фраза заставила его сначала задохнуться от возмущения, а потом промучиться сомнениями несколько дней. Наконец, он пришел с вопросом к Мегрец. «Кто сказал тебе такое? – удивилась она. – Огонь есть огонь. Он не различает». Левая, которую Мегрец нашла в конце концов, по имени Лив, Эйнису с самого начала понравилась. Она была женой мажордома Башни и разумеется, как и он, принята в огонь. Они все равно собирались завести второго ребенка, сказал ее муж. «И лучше маленького Левого или Левую, – добавил он нежно, целуя жену в макушку. – Чтобы Лив не скучать. А то наш Родрик – с ним уже не потетешкаешься». Правда, Лив держалась с Эйнисом скованно и немного настороженно. Как он понял, из-за его происхождения. Сама она была чистокровной только с Левой стороны, и совсем не родовита. Но это ведь не помешало ей пройти через огонь, так что Эйнис постарался, как сумел, быть с ней приветлив и вызвать ее доверие. Не так много было в Башне Левых, с которыми ему было о чем поговорить – или было прилично водить дружбу. А этого ему очень не хватало, теперь, когда Ниалла оказалась вне досягаемости. Остались, конечно, письма, но письмами не заменить возможности посидеть в креслах у камина за вышиванием, чтением или тихим, неспешным разговором. * * * Эйнис очень нервничал, когда Мегрец привела его к Колыбели. Он думал, что, как многие события в жизни звезды, это тоже будут сопровождать пышность и торжественность, а спорить с традицией он, конечно, не осмелился бы. Но Мегрец сказала: «Нет, это только для меня и тебя. Другие же не приводят в спальню свидетелей, когда зачинают детей, правда? Вот и здесь так». Она подмигнула ему и рассмеялась, когда он покраснел. Потом он подумал, что, может быть, даже предпочел бы какой-то особый обряд. Потому что иначе, сколько он ни говорил себе, сколько ни упрекал за недостаточную чувствительность к возвышенности момента, все равно с трудом получалось все время помнить о его истинном смысле. Особенно потому, что Мегрец была настроена очень спокойно и просто, как будто речь шла о чем-то почти обыденном. Колыбель мало напоминала колыбель. Белая, совершенно гладкая, без зазоров, она походила скорее на огромное яйцо. До тех пор, пока Мегрец не постучала по Колыбели кончиками пальцев. Тогда верхняя часть яйца не то чтобы даже раскрылась – а просто растаяла, сделав его похожим уже на чашу. Внутри оказалось нечто белое, непрозрачное, как молоко, и на вид густое, как кисель. Мегрец расплела Эйнису волосы, состригла прядь. Потом дала распустить свою косу. Ему всегда очень нравилось прикасаться к ее волосам, не меньше, чем когда она запускала руки в волосы ему. Но теперь он стал нерасторопен от волнения, и ножницы почему-то скользили и щелкали впустую. Мегрец терпеливо ждала, наклонив голову. Их пряди, когда Мегрец кинула их в чашу, смешались – ее черные, его каштановые. Это был символ, очень подходящий моменту, и Эйнис задержал на нем взгляд подольше. Острием тех же ножниц Мегрец аккуратно проткнула ему подушечку пальца, подхватила выступившую каплю, ловко стряхнула в чашу. «Видишь, крови нужно совсем немного», –сказала она своим особым заботливым голосом. Эйнис не решался ей возразить, что на самом деле нисколько не боится вида крови, так нравилось Мегрец его оберегать. Но было очень приятно, когда она взяла его ладонь в свои руки и замотала ему палец кусочком бинта. «Теперь ты. Могу сама, но так принято». У него настолько ловко не получилось, но она даже не поморщилась. Кровь растеклась, разошлась в молочно-белом – и быстро исчезла. «Теперь всё, – сказала Мегрец. – На самом деле достаточно чего-то одного, но такова традиция». И она снова постучала кончиками пальцев по Колыбели. Верхушка возникла, закрылась – и чаша снова превратилась в яйцо. Только теперь оно стало теплиться изнутри красным светом, как уголь. «Пойдем, – сказала Мегрец, обнимая за талию и целуя в макушку. – Все уже столпились и очень хотят нас поздравить». Эйнис чувствовал себя очень виноватым, что никак не может уложить в голову: нечто непередаваемо важное совершилось только что. Так и только так ты становишься родителем звезды, нет никакого другого способа. Но у него было десять месяцев, чтобы привыкнуть, и он привык. Довольно быстро, на самом деле. Колыбель так и светилась красным, переменчивым светом, в котором прослеживался некий сложный ритм. К тому же она была теплая на ощупь и издавала низкий и ровный гул. В гуле Эйнис старался что-нибудь расслышать. Говорили, что по пению Колыбели, если быть внимательным, можно узнать что-нибудь о судьбе звезды. Расслышать Эйнис так ничего и не расслышал. Возможно, плохо старался, а возможно, это все-таки было только легендой… Эйнис приходил бы и просто так, посидеть у теплого бока Колыбели, но у него была еще одна обязанность: дитя в Колыбели должно слышать голоса родителей, госпожа Филит его предупредила. Эйнис читал вслух любимые книги. Колыбель давала достаточно света. Насколько его дитя могло понимать смысл, не знал никто, но Эйнис на всякий случай опускал те отрывки, которые не годились для детей. Мегрец тоже иногда приходила, ложилась прямо на пол, закинув ногу на ногу, и слушала, как он читает. Изредка читала сама. Ей, правда, быстро наскучивало, и она отбрасывала книгу, одним быстрым движением подминала Эйниса под себя – и все мгновенно вспыхивало вокруг нее. Она запускала одну руку ему в волосы, целовала в шею. Сопротивляться мучительно не хотелось, но собирал всю волю и протестовал всерьез, потому что был твердо уверен в одном: здесь это совсем, совсем неуместно. Мегрец всякий раз смеялась, говорила: «Тогда подыщем местечко получше», и уносила его, закинув на плечо. Это было одновременно и сладостно, и очень смущающее, ведь все, случайно встреченные в Башне понимали, куда и зачем она его несет, так что он всегда старался спрятать лицо, хотя бы в собственном рукаве… Девятнадцать Мегрец подержала сверток совсем недолго и отдала ему. Эйнис боялся, что руки будут дрожать, но они не дрожали. Вокруг говорили что-то, ходили, поздравляли, и он помнил, что пытался что-то отвечать, пока голос Мегрец не перекрыл разом всё и всех: «Тихо! Оставьте его в покое». Она сама подошла, обняла со спины, заглянула через плечо. – Вполне симпатичная печеная картофелина, – сказала Мегрец и нежно потерлась носом о его ухо. – Как ты думаешь? Эйнис ничего не ответил. Маленькие ручки и впрямь были сморщенные, как и личико, а кожа – странного цвета, но ведь она розовела с каждой минутой, Девочка – его девочка – сияла. Нет, не тем самым светом, конечно, так рано его появиться не могло. Просто она была здоровым, большим, тяжелым таким младенцем, его младенцем – и поэтому сияла так, что глаз не отвести. У нее уже рос на голове густой чубчик из черных волос, а глазки, когда она их открыла, оказались темно-карие. Эйнис осторожно дал ей палец – он мыл и оттирал руки полчаса, когда ему сказали, что уже скоро – и маленький кулачок оказался неожиданно сильным. * * * Кошмар наяву длился две недели. Лив оказалась сноровистой, внимательной, очень спокойной и ухватистой. С двумя младенцами, Мицар и собственным сыном, она управлялась легко, она ведь была не одна – себе в помощь она выбрала троих Левых постарше, из тех, кто вырастил уже не одного собственного ребенка. И потому Мицар всегда была сыта, завернута в сухое, и как только она начинала плакать, к ней немедленно устремлялись двое, а то и трое. Опытные руки ее поднимали, пеленали, купали, укачивали, прикладывали к груди, баюкали. За ней зорко смотрели днем и ночью. И Эйнис чувствовал себя ужасающе, бесконечно, безнадежно ненужным. Ему удавалось подержать Мицар и покачать, пока она спала. Мицар даже узнавала его, узнавала его голос, так ему казалось: она оживлялась, если он говорил… Но его всегда мягко и ненавязчиво оттесняли в сторону, если требовалось что-то еще, а он не решался спорить, потому что он ведь знал только на словах, как заботиться о младенцах, у него не было даже младших сестер и братьев… Мегрец заходила утром и вечером, справлялась о дочери, целовала ее в макушку, и была этим довольна. Но Чистое Пламя, она же – Правая!.. Он стоял рядом с Мегрец, принимая поздравления за поздравлениями, он слушал несмолкающий колокольный звон в храмах, он говорил положенные слова гостям. И не мог перестать думать, как он бесполезен. Его муку прекратила та, от кого он меньше всего ожидал этого. Он ловил взгляд госпожи Филит на себе все две недели, и она хмурилась, добавляя причин для беспокойства и самоугрызений. Но он не мог и представить, что однажды утром она решительным шагом, громко шурша шлейфом поднимется на вершину башни, к Мегрец и там… Он не слышал и не мог представить, что там произошло. С кем угодно другим госпожа Филит могла быть сурова и непреклонна, но ее дочь – звезда, и Эйнис ни разу не слышал, чтобы госпожа Филит… Тем же решительным шагом она прошла обратно, мимо него, даже не взглянув, в детскую. А спустя четверть часа появилась оттуда, со свертком из красного одеяльца, который держала бережно, но крепко. Кивком головы она указала Эйнису на кресло. А потом опустила ему дочь на колени. – Она – твоя, – сказала госпожа Филит. – Никогда не забывай об этом и другим не давай забыть. Потому что она не останется твоей надолго. Он хотел ответить, хотел поблагодарить. Получилось только кивнуть, потому что в горле поперек встал мучительный комок, и секунду спустя потекли слезы. Потекли неудержимо, как он ни пытался их унять. Мицар проснулась и завозилась. Не захныкала и не заплакала, а просто засопела и завздыхала. Эйнис почувствовал непреодолимое желание свернуться вокруг нее клубком, и не стал ему противиться. – Нечего глазеть, – отрезала госпожа Филит кому-то над его головой. – Ваше дело – ему помогать. Краем глаза он видел, как она вышла, решительно затворив двери детской за собой и оставив их с Мицар вдвоем. Мегрец пришла чуть позже. Она подошла, тронула его за плечо, вздохнула. – Почему ты ничего не сказал? – спросила она. – Я думала, ты не захочешь возиться с пеленками… Сказал бы мне сразу. Ну, ну… Ну что ты… Ну не плачь, моя птичка. А потом пришла Лив. Эйнис был рад, потому что иначе пришлось бы идти в детскую самому, показываться там таким заплаканным… Лив придвинула второе кресло, села рядом. – Мне так жаль, – сказала она. – Простите меня, пожалуйста. Простите, я была так невнимательна. Мне показалось, что вам будет тяжело и непривычно, Мицар ваш первый ребенок… Эйнис кивнул. – Я не подумала, что она ведь ваш единственный ребенок и у вас больше никогда не будет возможности заняться всеми этими хлопотами… Чужие дети – совсем не то… Эйнис закивал, все еще не в силах ни слова вымолвить, и чувствуя, что вот-вот заплачет снова. Лив тихонько пожала ему руку, и он был ей страшно, страшно благодарен. Молоко для Мицар теперь было в бутылочке, и это прибавило хлопот, особенно Эйнису, но он только радовался. Лив научила его правильно растирать Мицар животик, чтобы не было колик, научила, как приматывать дочку к себе длинным куском полотна, чтобы носить ее с собой, а руки оставались свободными. «Забавно, да? – сказала она. – Перевязь совсем не годится, чтобы носить детей, а ведь она для того и нужна». Эйнис тогда рассказал ей, что перевязь сначала таким куском полотна и была, а потом долго менялась, пока не стала вышитой полоской. Лив сказала, что жалеет – мало успевала читать в юности, а потом вышла замуж, и стало совсем не до того. Эйнис тогда велел принести в детскую книг, и терпеливо поправлял Лив ошибки в произношении длинных слов. Эйнис пообещал, что поможет ей учить старшего сына, когда он еще немного подрастет. «Хорошо бы, – улыбалась Лив. – Может быть, он тогда посидит на месте хоть десять минут кряду. Знаете, моя мама всегда говорила: дом, где растет маленький Правый, всегда узнаешь – это тот, который горит». Эйнису нравилось носить Мицар, примотав к себе. Получалось очень уютно, и пасторально, но самое главное, он всегда мог чувствовать, как она там, как она дышит и как у нее бьется сердце. Конечно, теперь он не мог занимать гостей, но к его удивлению, госпожа Филит не сказала ни слова. Мегрец тоже. –Ты не сердишься? – спросил он однажды. – На что, помилуй? Могла бы – сама бы от них сбежала. А на вас я прихожу посмотреть иногда. Не знаю, о чем вы там щебечете, но щебечете умилительно. А у тебя, гляди-ка, даже щеки теперь появились. А еще она иногда приходила и распахивала двери в детскую. Все подхватывались, Мегрец усаживала их обратно, небрежным жестом. – Мужа отдайте, – говорила она, смеясь. – Я верну потом. Лив тогда забирала у Эйниса Мицар – и Мицар шла к ней на руки спокойно и охотно. А Лив уверяла его, что он уже научился краснеть совсем незаметно. Двадцать Эйнис задумывался иногда, почему Азалех, сын Аридед, никогда не приезжает погостить, хотя Мегрец часто называет его своим лучшим другом. Сама Аридед, дочь Альнаира, наносила короткий визит после их с Мегрец свадьбы, и когда родилась Мицар. Очень высокая, статная женщина во всем красном, которую проще принять за мать Мегрец, чем госпожу Филит. Впрочем, не за мать, за старшую сестру. Но Азалеха Эйнис никогда не видел. Странно, не так уж велико расстояние между Башнями...