Удург

Дождь льет так, что лица стоящих рядом людей похожи на размытые пятна. Низкий, вибрирующий тембр ритуальных песен сливается с монотонным шумом бьющих в землю потоков воды. Мир стал серым и существует только внутри круга стоящих неподвижно людей, обрывается за их спинами, растворяется в потоке воды и уходит в иссушенную, утомленную жарой землю. Человек в центре круга стоит на коленях, его кожа как странное полотно, исчерченное множеством символов. Он наг, бледен и изможден, а еще обречен на смерть. Люди в круге стоят неподвижно, не размыкают губ, и гудение их голосов складывается в мелодию без ритма. Приговоренный раскачивается ритмично, подергивает руками, вскрикивает: имена, что срываются с его губ, не подобает знать непосвященным, но непосвященных в этом круге нет. Если он собьется с ритма, остановится, обернется — свидетели станут палачами, и тяжелые камни в их руках положат конец жизни оступившегося. Он уже обречен, он уже мертв, и только ритуальные тавро на его теле, только верные имена и верные слова оставляют для него последнюю честь: уйти как тот, кто знает Линии. Исидор сжимает в руке камень. В глаза заливается дождевая вода, горло болит, и он точно сейчас — прямо сейчас — заболеет. Отец стоит рядом, и кажется, ему все нипочем: и холод, и ветер, и голос приговоренного. У него остался только младший сын, и сын этот знает, что не должен посрамить семью. Бурахи — Долгий таглур, и каждый из них должен быть горд, каждый должен знать Линии и следовать им. Человек внутри круга вскрикивает последний раз, а потом запрокидывает голову, беззвучно распахивая рот. Земля вздыхает, подается вверх, потом опускается, расходится, раскрывает пасть. Пение становится громче, и Исидор вторит ему из последних сил, не отрывает взгляд от темного страшного зева, ведущего в никуда. Приговоренный поднимается, и, расправив плечи, делает шаг вперед. Еще шаг, а потом еще, а потом просто — исчезает. Был человек и тут же растаял, ушел. Пение обрывается. Плечом к плечу стоят в круге люди, сжимают в руках камни, смотрят на ровную, пустую плоть Степи, где словно бы никогда не было ни прохода в недра, ни старого Раги Бураха — менху, отступившего от Линий. *** Раньше в этой комнате они жили втроем: Игнат вечно храпел, а Эреней вскакивал до зари и одевался шумно, окна распахивал, дверьми хлопал так, что все вокруг тоже просыпались, и Игнат начинал на него ругаться, а потом заваливался досыпать и храпел снова, а Исидор не ругался, хотя уже заснуть не мог. Лежал, смотрел в потолок, сны вспоминал. Сны ему вечно снились яркие, как живые. А теперь словно жизни и не осталось. Братья не вернутся, только по ночам, на грани между сном и явью ему слышится храп и ворчание. Только по утрам глаза он открывает до того, как Эреней начнет шуметь — и долго-долго слушает тишину, в которой никто не роняет стулья, а память подсовывает не теплые видения Степи, а ледяную тьму берега, раскрытых тел и пустых взглядов, а потом ледяной дождь и пустые глаза деда, пустой зёв земли, и пустую комнату, куда дед больше никогда не войдет. Исидор всегда был почтительным сыном и внуком — и чуть менее почтительным братом — и там, где их было пятеро, а осталось только двое, пустота оглушала и ослепляла. «Будут разное говорить» — предупреждал отец прошлой ночью. — «Не слушай. Твоего деда приняла Степь, не дала его на казнь и поругание. Даже в смерти он остался силен. А кто другое говорить будет, не слушай. Ни к чему». Что за «другое», они оба понимали, но Исидор не сомневался: не будет сплетен, и шептаться за спиной никто не будет тоже. Уклад знает, когда уже поздно карать по законам живых. Старый Рага ушел в другое место, и вина его ушла вместе с ним. — Я соболезную твоей потере, Бурах. Голос прозвучал почти над ухом, и Исидор чуть не подлетел. Это за дверью, а дверь неплотно прикрыта. Отец ночью заходил? Или Эреней… Краткий жест, отводящий зло. Конечно, не Эреней. Брат ушел в Землю, и не вернется, и не носить шабнак-адыр его лица. — Ты радуешься, колдун, — отец говорит тихо, просто, и Исидор гордится им, как никогда раньше. Сказать такое в лицо, в глаза волшебнику, это надо быть очень отважным. Каин, конечно, в жаб никого не превращает, и кровь не пьет, а Степь его все равно не любит. — Радуюсь я тому, что кончен бунт. Твое горе здесь ни при чем, и не радуюсь я крови твоих сыновей, приговору твоего отца. Иные могут сказать, что от моих деяний пострадала твоя семья, Бурах. Скажи мне, винишь меня? Гневаешься? — В чем мне тебя винить? Старый Рага ушел в Землю потому, что пошел против Линий и пролил кровь своей родни. Дети мои отдали свои жизни потому, что я плохо их обучил. Умели бы они соразмерять силу — не взялись бы за такой труд, выжили бы. А тебя к чему здесь приплести? Вот тут Исидор не согласен. Все знают, что старый Рага для того затеял темные ритуалы, чтобы изгнать наконец-то из Степи колдуна Каина. И внуков сманил, и кровь аврокса похитил, и плоть Бодхо раскрыл. Темной махиной высятся над городом Бойни, а теперь надумал колдун к ним пристрой делать, чтобы ночевали пастухи под крышей, запертые на семь засовов, и чтобы мудрые женщины не покидали пределов городских, давали советы из деревянного гроба, не из честных степных юрт. Не один роптал Рага Бурах, но один решился на бунт, и пал тоже один. Отводили глаза Мангызы: старший их нынче над Бойнями Старшиной стоит. Усмехались Бешечи: вот кому двух сыновей потерять не беда. Младшие Таглуры головы подняли и смотрят, жадно смотрят: один сын остался у старшего Бураха, и не справится он — некого за руку взять будет, кончится старая детская забава, и ляжет удей Бурахов бессмысленной костью. — Достойные речи ведешь, — отвечает колдун, помолчав. — Сердишься. Но врагом не станешь. — Был у Раги Бураха один сын. Рага Бурах ждал, пока сын его вырастет, в силу войдет, в дом возьмет жену. Ждал, пока дети этого сына вырастут, в силу войдут, пока даже младший из них себя достойным покажет. Ждал, пока старшие узнают Линии, долго ждал — и все равно поспешил. Теперь у меня один сын. Я тебе не угроза, колдун, пока Исидор не вырастет, и дети его не вырастут, не войдут в силу. — Так значит, перемирие? Лет тридцать даешь мне, Бурах? — Возможно и больше. Крепко ты держишь Долгие таглуры, а значит, будет по-твоему. Построишь эту свою ночлежку, загонишь в город Уклад, а там у нас выбора не будет. За три десятка лет, быть может, не останется правильного пути, кроме того, что ты укажешь. Отец вздыхает, и голос его меняется, становится пустым и надтреснутым. — Я старый человек, колдун. У меня остался сын и три могилы. Я буду ждать и увижу, как вырастут мои внуки. А ты иди. Твори свои чародейства, указывай Мангызу, куда ему гнать Уклад, а Ольгимскому — куда гнать Мангыза. Тишина. Шагов не слышно, только скрипит, закрываясь, дверь, а потом скрипит стул. Исидор так и лежит, глядя в потолок, и очень сильно злится. На отца — за то, что показал слабость перед колдуном. На деда Рагу и братьев — за то, что взялись за свой мятеж, не дождавшись его. На Мангыза старшего — за то, что будет ходить как хозяин над всем Укладом, а перед колдуном и его счетоводом голову согнет. На колдуна он не злится. Симон Каин, он ведь не человек, а так, серебряная тень над городом, украденный лунный свет. Это все равно, что на Горхон сердиться за воду холодную, или на Шабнак-адыр за то, что жизни забирает. Бессмысленно. *** Отец заходит почти сразу же: снова скрип стула, тяжелые шаги, дверь тоже скрипит… раньше Исидор никогда не думал, как, оказывается, в доме всегда шумно. Братья, отец, дед, с самого утра начинают приходить люди, ученики отца, ученики деда, всякие разные за лечением и советом, тетка Агата — прибраться и по хозяйству помочь, Агнешка и Маришка — тоже вроде как по хозяйству, а по правде, глазами стрелять и хихикать по углам. Никогда так тихо не было. — Я буду говорить прямо, как с равным, сын, — отец садится на кровать Игната, смотрит перед собой, пальцы сплетены в замок так, что даже побелели. — Я виноват перед тобой. Ты младший, и твоему обучению не придавали такого значения, как обучению твоих братьев. Но и с ними я не достиг успеха: взявшись за непосильное дело, они погубили себя, и что хуже, погубили наш шанс на успех. Ты понимаешь меня, Исидор? Он понимает. Кажется. Наверное. — Если мы снова попытаемся вмешаться, таглур оборвется. Но дед учил меня, что Уклад — тысяча тысяч нитей, и оборвать одну не страшно, чтобы уцелели остальные. — Дед учил тебя хорошо. Но не все успел рассказать. После смерти твоих братьев Рага ждал. Мангыз мог прийти на помощь — кто, как не он, кичащийся своей силой, озлобленный на новый порядок? Мангыз не пришел. Бешеч, Оюн, Крюк: Рага ждал любого из них, потому что любой из них ослабеет, если возведут эту проклятую ночлежку. Все слышали, как натянуты Линии, все знали грядущее, и никто не пришел. Мятеж Бураха остался на его и только его совести. — Значит, если мы и решим продолжать, не ждать нам помощи от других семей снова. Отец кивает. — Двум камням не свернуть русло Горхона, сын. Рага мертв, а для тебя я хочу иной судьбы. Пусть колдун добьется своего, через пять лет ты войдешь в силу, и Уклад будет помнить, что Бурах встал между ними и тесной тюрьмой. Через десять лет ты станешь старшим в роду, а Мангыз состарится, будет дряхлеть. Я дам тебе знания, и со временем ты сам будешь поворачивать Уклад в ту сторону, куда пожелаешь. Но пока — будем ждать. Кровь нашей семьи ушла в Землю, значит, в ответ земля даст нам травы. Исидор молчит. Через десять лет — старший в семье, а если отец говорит, значит, так и будет. Десять лет. Почти вся его жизнь до этой минуты. Очень много. И в то же время ужасно мало. *** Рабочие с хмурыми лицами копают землю, пытаясь залить хоть какой-нибудь фундамент — и женщины Уклада плачут, рвут на себе волосы, а мужчины скалят зубы и отворачиваются. К старшему Бураху взгляды просящие обращают, да молчат: всем памятно, как один стоял старый Рага перед раскрытым авроксом. Земля между Степью, Бойнями и Кладбищем, что поглотила старого Рагу, проседает, и шепчутся в ночи пастухи, что из недр слышат бормотание. Злой стариковский голос грозит, ворчит, проклинает на чем земля держится и трусливых Мангызов, и вероломных Бешечей, и слабых Крюков. Из грубых досок, едва подгоняя их друг к другу, возводят коробку, не похожую ни на дом, ни на хлев. Смотрят женщины Уклада, и не верят, что в этом неровном ящике им жить, спать, творить чудо, претворяя божественные тела детей Бодхо в куски мяса на продажу. Не под честным небом, не под каменными сводами Боен, среди тонких деревянных стен, что не скроют ни таинства, ни позора. Множится недовольство, крепнут голоса Уклада, и среди живых громче, громче звучит голос старого Раги: с каждой доской, что кладут рабочие, этаж за этажом возводя ночлежку, растет на месте последнего ритуала Раги Бураха курган, словно не принимает Земля старого менху. А он ворчит, ворчит, неупокоенный, и дети Бодхо приходят к нему поклониться, совета просить, от колдуна защиты. Так и называют — курган Раги, коего сама Степь сочла достойным столь великой отметины на теле своем. ***

Пятью годами позже

— Ну конечно же, у тебя все получилось! Как бы могло не получиться, когда ты призывал на кургане, а в кургане живет твой дед? — Да дед меня за одну просьбу о снисхождении за ухо бы протащил от этого кургана и прямо до Горхона, — Исидор беззлобно ухмыляется. — Родная кровь, не какой-нибудь чужак. Нельзя, чтобы и подумали плохо. — Ну, вот я подумал. — Это в тебе, Ирмик, досада говорит. Обижаешь меня почем зря. Напраслину возводишь. Вот обижусь — разве рад будешь? — Так что ж на правду обижаться? Исидор вздыхает и все-таки садится. Хорошо было: лежал, грелся на солнышке, небо над головой синее, облачка там, все такое. Вкушал заслуженную победу: первый раз духов звал, как положено, по правилам, с курганом, кровью и савьюром. Как хорошо было лежать и думать, вспоминать, радоваться… Нет. Принесло. Вся толпа здесь — Оюн, Мангыз, парочка каких-то Бешечей… А, нет: Крюков нет. Что это они? — Ну, раз на правду, то, понятное дело, не стоит. А в чем правда — давай-ка мы с тобой, Ирмик, и рассудим. Девочки ахают. С легкой тоской Исидор смотрит на Агнешку, которая теперь гуляет с Эйро Мангызом, но потом возвращает взгляд к Ирмику. А тот уже стоит, набычился, кулаки сжал — ну как будто его сейчас бить будут. — Ну, нет, — Исидор смеется. — В Круг Суок захочешь звать, по всем правилам зови, и драться тоже будем по всем правилам. Без дозволения от старшего твоей крови вызов не приму. А этот спор мы по-другому разрешим. Оба мы дети своих отцов, оба принесли жертвы и получили право говорить со Степью. Приходи к полуночи к северным Стоячим камням — там и поговорим. — К северным? — хмурится Ирмик. — За Горхон? — За Горхоном у меня деда нет. И у тебя, как я знаю, тоже. — Отец запре… — Ирмик осекается, девочки хихикают, Мангыз смотрит покровительственно. У, стая волчья, своих же бьют. — Хорошо. Сегодня, в полночь, у Стоячих камней. А если кто не придет — до конца жизни трусом считать! — В одном городе живем. Кто от страха сбежит — тому впредь веры нет. И Исидор возвращается на то же место, срывает новую травинку и начинает её сосредоточенно грызть. *** Схитрил, конечно. Ему дед Рага в северную Степь ходить не запрещал, а старших — так и вовсе таскал за собой по два раза в год. Игнат зимой на лыжах бегал к дальним стоянкам, и про дорогу рассказывал, так что Исидору вроде как не страшно. Горхон в конце лета переплыть — дело плевое, особенно когда с малолетства к воде приучен. Ночи теплые, даже в мокрой одежде замерзнуть сложно, а уж если бегом, то вообще проблем нет. А Ирмик уже ждет, хотя полуночи и близко нет. — Ты чего, вообще домой не заходил? — Исидор усмехается. — Так и пляшешь? — Какое домой? Я через западный брод сюда шел. — Так до него же часа два ходу! Во даешь. — Степняку такая дорога не крюк. — Ну, степняку никто не крюк, кроме Крюка, а Крюка здесь нет. Ты как, отдышался? — Я не устал! — Хорошо. Только потом не говори, что что-то не получилось потому, что ты уставший был. Готов? — Готов, естественно. — Хорошо. Тогда так: здесь отдаем кровь, просим указать достойного. Потом ты путь выбираешь, проходим двадцать шагов и расходимся спина к спине. Кому первому твирь явится — тот и прав. — Рискуешь, Бурах. Я здесь уже пару часов околачиваюсь, а ты только явился. Или замыслил что? — Я, Оюн, не рискую. Я верю. Толку тебе обманывать? Мангыза и Бешеча здесь нет, правду мы с тобой знать будем. Готов ты знать о себе, что солгал при клятве на крови? Что ритуалы на мелкую личную пользу обратил? Ирмик морщится, головой мотает. — Да не видел я ничего. Тут сидел. А ты — шабнак языкастый. — А ну не поминай! Не у себя дома. Исидор закатывает рукав, Ирмик делает то же самое, ритуальный нож взлетает — и останавливается. Над ночной степью звучит низкий, протяжный зов огромного быка. Зовет он их, это очевидно, это пробирает до костей и заставляет зябко ежиться. — Может, от выпасов отбился? — говорит Ирмик и тут же сам головой качает. Нет в стадах быков такого размера, и на несколько дней пути нет пастбищ с этой стороны Горхона. — Идем, — Исидор возвращает обратно в ножны нож. — Посмотрим, что там. — Если ты это подстроил, Бурах… — Ирмик вздыхает, но не отстает, даже вперед ломится. Ночь пахнет мокрой землей и солью, на травинках поблескивает роса, ноги быстро промокают. Бык зовет где-то вдалеке, и сразу не поймешь, где именно. — Странное что-то, — Исидор останавливается, жестом просит Ирмика подождать. — Чуешь? — Струсил? — Мы не приближаемся к нему. Ты камни-то наши приметные видишь? — Конечно. Вон же они. Но в указанном направлении нет ничего, кроме ровной земли и трав. Не видно даже Горхон, хотя какое-то время здесь земля идет на подъем. — Это где мы? Исидор поднимает голову и смотрит на звезды. — Кто шабнака звал? Накликал ты, Оюн. Нам до города теперь не меньше двух дней пилить. — Куда? — На юг, вон туда. Бык протяжно стонет, зовет, и земля содрогается от его голоса. — А ну и ладно. Зато к нему мы приближаемся. И надо уже дойти, раз пришли, — Ирмик расправляет плечи и гордо поднимает голову. Оюны, по сплетням, всегда с быками дружбу водили: говорят, тетка Ирмикова своего старшего сына прижила от аврокса, когда в Степи с Невестами танцевала. Может и брешут, но на лжи никто не ловил, а Оюны семья слабая, им если не кровь быка, то даже миф о такой крови в подмогу идет. Вот, как Ирмик осторожничал, а теперь сам вперед идет, да еще и косится так покровительственно. Ему-то здесь ничего не будет. У него там, впереди, родня кровная. *** Бык лежит на боку: огромный, темная громада на фоне ночного неба. Могучая голова с тяжелыми изогнутыми рогами едва поднимается от земли и тут же бессильно опускается обратно. — Пригнись! — шипит Ирмик и сам падает в траву. Исидор не сразу понимает, в чем дело, но слушается, повинуясь интуиции. Человек стоит рядом с быком, высокий, в городской одежде, и он… светится? Белый свет луны и звезд находит отражение в таком же — его — белом свете. Человек стоит неподвижно, протягивая к быку руки, но не касаясь. Ирмик шепчет проклятия, а Исидор лежит и смотрит, словно завороженный, забыв и об их состязании, и о том, что надо как-то вернуться в город, потому что Степь теперь не просто поет ему — раскрывается всей своей красотой. Впервые. Травы тянутся к умирающему быку, кричат, плачут, сплетаются, гладят его огромные бока, словно бесчисленные ладони с крошечными пальцами. Земля стонет, содрогается, готовится принять в себя мощь старого гиганта, ждет, и камни ждут, и звезды ждут: дочка Ночи сторожит свои стада, а те смотрят на землю, жадно раздувают ноздри, вдыхая запах близкой смерти. Серебряное существо, которое врет о том, что оно человек, пахнет состраданием и тревогой. Оно не знает, что делать, а Исидор знает. Травы расступаются перед ним, травы держат его под руки, ложатся ему в ладони, и он встает. Где-то словно в другом мире Ирмик что-то говорит и, кажется, пытается его удержать, но степные духи отводят его руки, но травы встают стеной на его пути. — Отойди, — говорит Исидор чужаку. — Ты мешаешь ему. Слишком ярко. Аврокс поднимает голову и тяжело, совсем по-человечески вздыхает. Дед Рага использовал такого, чтобы прогнать из города Колдуна, и теперь Исидор понимает, почему за такое деяние дед Рага был приговорен. Линии Быка идут не так, как у его младших собратьев: аврокс подобен миру, судьбе, человеку. Его убивает яд. Огромный нарыв на спине, созревший гноем, прорвавшийся внутрь. Духи плачут и ждут конца, но Исидор не дух, он лекарь, сын и внук лекаря. Быка с такой раной стоило бы отправить на шкуры и даже не использовать мясо, и первым порывом здесь стало тоже одним движением ножа окончить мучения несчастного. Но разве принял бы он такое решение, говоря о человеке? Убить, когда есть крошечный шанс вылечить — вот он, в тяжелом биении могучего сердца, в осмысленной тоске темных глаз, в неровном, но еще глубоком дыхании? — Ты поможешь, — он не думает о том, с кем и о чем говорит, это неважно. — Нужно будет прижечь рану. Иначе он умрет. Тот, который не имеет степного имени, кивает, и Исидор делает последний шаг, опускается на колени, гладит двумя руками шкуру зверя, жесткую, покрытую потом и росой. След нарыва идет глубоко, гнойник прорвался внутри, но когда он еще был целым, это должно было быть похоже на огромный бугор. Или на старую рану. Да. Этот зверь был ранен, и в рану попала грязь… Но что за чудовище могло навредить этому могучему существу — навредить так, что не выдержало даже здоровье аврокса? человек Человек из Уклада явился, добрыми словами увещевал, ласкал, а потом вонзил нож и раскрыл не по Линиям, и зверь остался один, и скитался, и рана росла, и теперь он умрет. — Ты не бойся, — шепчет Исидор, почему-то виноватый и растерянный. — Я не как он. Я не предам. Глубоко, под толстой шкурой, катится отравленная кровь, зверю больно, он так устал, так хочет закрыть глаза, но сон не приходит, потому что во сне становится еще больнее дышать. Он хочет, чтобы все кончилось — и утыкается большим теплым носом в протянутую ладонь Исидора. — Будет больно. Ты потерпи. Немножко потерпи. В глазах аврокса что-то, что очень похоже на понимание. Исидор встает, обходит его со спины, смотрит на темнеющий нарыв. Да. Он сможет. Не успевая задуматься, взрезает свою ладонь и проводит по темному следу, пачкая кровью шкуру зверя. Тот ворчит. Краем глаза Исидор видит еще одну, не темную фигуру, склонившуюся над огромной мордой, и ворчание затихает. Он багрит кровью ритуальный нож: знает, что второго шанса не будет — и вгоняет его ровно туда, куда годы назад ударил другой. Аврокс кричит, но линия выбрана верно: ему ни вырваться, ни увернуться. Тогда человек проводил ножом и ждал, чтобы темная густая кровь выплеснулась, дала ему силы. Сейчас он ждет, пока выйдет наружу густой, тошнотворный яд. Зовет его обратно из каждого крошечного сосуда, приказывает покинуть тело, и темная волна хлещет, ищет себе новое место, пачкает его руки, пачкает его кровь, и пятно серебра там, где был человек, пытается двигаться к ним. — Прижечь рану, — говорит Исидор, хотя кажется, сознание уже покинуло его. — Надо прижечь рану. *** В голове шумит. Он был не здесь, травы танцевали вокруг него, а степь смеялась, и аврокс уходил куда-то на восток, пошатываясь, низко опустив голову. Зверь будет жить, яд покинул его тело, и теперь осталось лишь дождаться, пока природные силы организма завершат восстановление. Исидору немного жаль, что не удастся понаблюдать, но если бы бык желал внимания, он бы просто не ушел. Странно. Перед глазами почему-то потолок. Да, это не кажется, это самый настоящий потолок его спальни, хотя кажется, еще мгновение назад это было ночное небо, а потом рассвет, и огромная фигура быка вдали, и угасающий свет звезд… Уф. Ну и что это было? Исидор пытается сесть — боль пробивает абсолютно каждую клеточку, больно даже глазам, даже волосам и ногтям. Разве что дышать вроде как получается: тоже больно, оказывается, но приноровиться можно. — Ишь, шустрый какой, — отец смотрит от двери, у него синяки под глазами, бледное лицо, от него идет след страха и горя, но голос спокойный, и он думает, что скрыл свою тревогу за этим спокойным голосом. — Лежи. Тебе еще долго лежать теперь. — Бык… Он правда ушел? — Да уж, правда. Мальчишка Оюн уже всем, кто слушать соглашался, по семь раз рассказал, как ты аврокса спасал, тоже мне, герой. Он боится. Он боялся, и он боится: сначала боялся, что потеряет сына, теперь — что другие семьи сочтут произошедшее оскорблением, потребуют наказания. Он старый, хотя Рага был много старше, и он слабый. Исидор смотрит с тоской: он любит отца, и не хочет думать о нем дурных мыслей, но старший Бурах — слабый Служитель и слабый человек. Он не хотел это видеть, и тем более это знать, но видеть — видеть Линии, видеть верный путь для ножа, видеть верный путь для сердца — нельзя наполовину. — Это было мое испытание. Тогда, на кургане, я только показал другим семьям, что чту Уклад и знаю Линии. Свое право я доказал ночью, и счастье, что там был Ирмик, и теперь он может подтвердить совершенное. — Счастье ли, что его Уклад послушал? Говорит, Колдун Каин был там, и приносил аврокса в жертву в темном ритуале. — Чего? — Исидор аж садится. Больно. — Слепой он, что ли? То существо пыталось помочь. Просто не знало, как. — Существо? Загнул, сын, — отец мрачно усмехается. — Вас вернул в город Симон Каин, в этом сомнений нет. Не будешь же ты его существом называть? — Не знаю. Он не совсем человек. Как аврокс, только по-другому, не Земля, а звезды. И дым. Он врет, что человек, чтобы мы не боялись, но тогда, у больного аврокса, он правда пытался помочь. — Только ты об этом пока молчи, — говорит отец, и тут в дверь стучат. *** Каблуки отбивают дробь по доскам пола, небо проливается звездным водопадом, плащ задевает стену и тихо шуршит, мир отражается в миллионе разбитых зеркал. Колдун Каин идет, и Линии изменяются, тянутся прочь, скручиваются, и кажется, сейчас он ударит об пол своей тростью, изречет свою волю, и повернет все судьбы так, как пожелает. Ха. Был бы он вправду так силен — первым бы склонился старый Рага, признавая нового хозяина Степи. Колдун проходит, и мир унимается, и встают на место заблудившиеся судьбы, и след его — лунный свет на черных камнях, рябь на воде, дым на ветру. Исидор улыбается себе под нос, довольный, что не дал первому видению обмануть себя. — Я пришел узнать о здоровье твоего сына, почтенный Бурах, — и вовсе-то не перезвоном звезд льется его речь. Врали, получается. — Юноша выглядел нездоровым, когда я видел его в последний раз. — Мой сын спит. Исидор вздрагивает, осознавая произошедшее: за едва прикрытой дверью его не видно, а слова Служителя всегда правдивы, это закон, один из основных законов Уклада. Он может забиться под одеяло и притвориться, так сделал бы почтительный сын, чтобы сохранить доброе имя отца. Но отец точно знает, что он не спит — и если он может лгать, если он способен, если не одолевает Исидора тяжелая сонливость сразу же после этих слов, значит что же, отец — не Служитель? Эта ложь — зачем она? Выиграть время, чтобы пришли Мангыз и Бешеч, чтобы Уклад пришел к единому решению, и может быть, может быть… Исидор встает. Больно, но ничего. Авроксу в ночи было больнее, а он терпел. Одевается. Нет-нет-нет, вертится в голове, разве должен я, разве имею я право? — Я уже проснулся, отец. Он стоит в дверях, держится за косяк, но стоит, и вот теперь в этой комнате линии смещаются, переплетаются, натягиваются, их видно, их можно ощущать, и в эти минуты Старший таглура Бурахов забирает свое право и свой долг у того, кто богаче годами, но беднее силой. Симон Каин смотрит: не разобрать, то ли понимает, чему стал причиной, то ли просто по природе своей так действует на тех, кто готов испугаться. Отец боится его, понимает Исидор со странной отчетливостью. Отец боится, а я еще не боюсь. — Доброе дело — навестить больного. За него я тебе признателен. — Нет нужды. — Нужды нет. Благодарность не долг. Она не изменит моего мнения о том, что от меня услышит Уклад. Тишина дрожит, натянутая, серебряная, пахнет кровью и дымом. Симон молчит. Отец молчит. Исидор молчит. Он бы хотел выдержать совсем, быть гордым, сильным и вообще наравне, но он устал, пальцы так и впиваются в дверной косяк, и приходится говорить, чтобы не портить сцену обмороком. — Правду я им скажу. Правду. И все тут. Гордо кивает. Разворачивается. Уходит в комнату. Уф, как выжатый просто… — Я вижу, удэй Бурахов будет в надежных руках, — говорит Колдун, а потом он идет, а потом хлопает дверь, а потом Исидор спиной чувствует на себе взгляд отца, темный, тяжелый и пустой. Хочется вскочить, умолять о прощении, доказывать, просить объяснений. Отец молчит. Исидор молчит тоже. *** «Раз уж аврокс ему явился, да еще позволил себя исцелить, нет больше сомнений, пора младшего Бураха называть менху» — рекли старшие прочих семей, и в ком-то из них говорила правда, а в ком-то зависть. Кормик Оюн сам явился, говорил с одобрением, но и с улыбкой язвительной, что пришла пора Исидору отправиться в Степь, явиться к священному месту и раскрыть по линиям живую, полную силы Невесту. Принести, значит, жертву. Жертвой в таком раскладе выходила не обреченная женщина. Уйти в землю в положенный срок — долг каждой Невесты, в таких смертях нет потери. Жертва была в чем-то ином, и не одну ночь Исидор провел без сна, пытаясь осознать, что именно отдаст Степи в обмен на право называться менху. Ладно бы должен был он раскрыть кого-то из друзей своих или из близких… Но что можно потерять, отдав Степи её долю в назначенный час и с назначенным человеком? К отцу спрашивать не пошел. Не было привычки, не было желания делиться тревогой, еще больше усиливая его горести. Да и смысл спрашивать менху, который может лгать? Что он может наговорить? Ответ пришел во сне. Аврокс снова был под его руками, но движение рук раскрывало, приносило не исцеление, но смерть. Он, целитель — во сне он точно знал о себе, что он «целитель», даром что так и оставался мальчишкой пятнадцати лет — приносил своими руками смерть, и кровь оставалась на них, и это был такой долг, но это же было и страшной потерей, потому что смерть руки запоминали. Ему нельзя. Без крайней необходимости нельзя убивать, нельзя забирать, как убивал и забирал старый Рага. Если он убьет, пусть даже для ритуала, это и будет жертва. Жертва, что даст ему силу, много силы, куда больше, чем он имеет сейчас, но заберет что-то важное взамен. Жертва частью себя. И он не был в восторге от перспективы. Посоветоваться было не с кем. День жертвы приближался, идей в голове, можно сказать, не было, а аврокс снился снова и снова. Всхрипывал, потоком крови уходил в землю и в воду. В воду болот, что раскинулись к югу от города. Там, над истоками Жилки, лежало поле савьюра. Девять лет Уклад оберегал это сокровище, девять лет взращивали драгоценные травы, берегли от взглядов непосвященных, поили кровью и оказывали честь танцем. Снова и снова во снах аврокс умирал посреди этого поля. Снова и снова Исидор просыпался, точно зная одно — нельзя ему убивать. Жертва должна быть другой. И когда понял, какой — вот тогда испугался. На рассвете назначенного дня он не пошел в Степь. Пусть ждут старшие, если все правильно он сделает, они услышат и поймут, а если ошибется — что ж, будет уже неважно. Взял заранее одолженную у соседей косу, наточенную еще с вечера так, что смотреть было глазам больно. Прошел через спящий город, через сонные болота, вниз, к самым истокам, к священному полю. Савьюр, примиряющий любые травы, успокаивающий любые раны, трава-защитник, трава-спасение. Целое поле: лечение, возможное для каждого из горожан, результат многих лет трудов Уклада. Живой. Важный. Куда как важнее одной безымянной Невесты где-то там. И за такую ошибку уйти в Землю — еще честью будет. Не разорвали бы заживо… Исидор провел ладонью по лезвию, отдавая свою кровь железу и земле. Духи были здесь. Духи ждали. Первый шаг, первый взмах и первые упавшие стебли он еще осознавал разумом, а потом воля Степи подхватила его, смяла и повела. Духи смеялись — через всю Степь были видны их голоса — и из обрубленных стеблей хлестала кровь, и лезвие косы взлетало и опускалось, убивая траву — и отпуская духов, и кровь Бодхо заливала землю, уходила в болота, и гнев старших менху мешался с темной завистью, потому что даже против воли своей они не могли не слышать, как торжествует Степь, истекая кровью, приносимая в жертву сама себе. Он не знал, сколько шел вперед. Когда очнулся, стоял на коленях в центре огромного, окровавленного пустыря. Жесткие обрубки стеблей савьюра еще сочились кровью, но основная масса её уже ушла в землю и болота, чтобы потом выплеснуться в Жилку и соединиться с водами Горхона. Старшие ждали у границы кровавого поля, гневные, но бессильные. — Я принес свою жертву, — сказал Исидор, даже не глядя на них. И затянутое красным болото подтвердило его слова протяжным стоном.