Удург

Пятью годами позже

Солнце жарит так, что почти вся степная живность, кажется, решила попрятаться и не вылезать месяца этак два. Вон лежит змей, кольца разложил и на солнце греется, а в небе кружит голодный кречет. Ему бы мелкую птицу, но в раскаленном воздухе кроме него никого, и кречет смотрит с сомнением — то на мелкую добычу, то на идущего человека. Вот шаги останавливаются, потом меняют направление, шумными ударами проходят совсем рядом со спящей змеей — та недовольно поднимает голову, одним движением стекает с нагретого места и исчезает в траве. Кречет издает негодующий крик и машет крыльями, поднимаясь выше. Долго ему кружить в поисках добычи. Змей недоволен, что его спугнули с насиженного места. Он и думать не может, что иначе огромные когти хватали бы его, рвали, убивали. Кречет недоволен, что добычу спугнули. Ему невдомек, что змея, пригревшаяся на солнышке, только прикидывалась безобидной, что единый укус её заставил бы его кровь застыть, загустеть, и между двумя взмахами крыльев сердце его бы остановилось, и он бы упал и уже не поднялся. Человек идет вперед. На него сердится змей, на него сердится птица, но пусть сердятся — зато будут живы и целы. *** Он вернулся домой в разгар июльского зноя. Прошел через город, приветствовал встречных знакомых, пожимал руки, выслушивал новости, ловил на себе взгляды — разные взгляды. Не все рады тому, что последний Бурах опять вернулся в Город, но выбора нет: на его шее, держась на широком кожаном шнурке, удэй Бурахов выглядит несомненным доказательством победы. О чем Исидор говорил со Степью, что отдал, а что получил взамен — дела теперь никому быть не может. Дом встретил его тишиной и прохладой. Надежные каменные стены едва прогрелись, закрытые от солнца соседними домами. На втором этаже, должно быть, пекло, но так туда он и не ходит. Незачем. Уже третий месяц он в этом доме единственный хозяин: отец ушел в Землю тихо и как-то нелепо, словно попросту не видел смысла оставаться среди живых. — Легок ли был твой путь, Исидор Бурах? — Надай в окно заглядывает, улыбается, косу теребит. Вот ведь прилипала, минуты не прошло, ноги вытянуть не успел! — Каков бы ни был, весь мой. Дома лучше. — А я тут без тебя прибиралась. Да и обед готов. Хочешь? Принести? — Спасибо, Дайя, я потом. Устал с дороги, да и дела ждать не будут, — и на сумку дорожную кивнул. Пусть разболтает по всем соседкам, что Бурах твирь из степи сумками носит, им все тема для разговора, а ему — на пользу. Потому что силу молвы недооценивать нельзя, он в этом хорошо убедился. Сумку, правда, пришлось взять и в закуток свой удалиться. Рабочее место деда Раги, так и бывшее при отце пустым и неприкаянным, Исидор приноровился использовать для себя. Травы неохотно отдавали свои секреты, от деда не осталось почти ничего, кроме отрывистых, бессистемных записок, а на помощь других семей можно было просто не надеяться. По счастью, Степь словно была расположена к нему, и умение позвать траву, назвать её нужным именем, руками почувствовать, к каким делам она склонна, с кем составит хорошее сочетание, когда сама пожелает быть примененной, он словно получил через кровь от отца, деда и прадеда. Деда, да. Как бы ни хотел Исидор вернуться в город до поздней осени, причина этого возвращения не радует: не меньше пяти раз он видел в своих темных снах старого Рагу, и вид у того был самый что ни на есть воинственный. Дед гневался на происходящее в городе, и Исидор этого гнева боялся. Смерть стирала все. Человек, умерший перед Степью, становился её частью, утрачивал себя, и если говорила Степь его голосом, то только чтобы живущим было понятней. Что должно было стать понятным от гневного лица старого Раги, умершего за свободу города от приезжих колдунов? Исидор хотел бы знать, но сил его на такое знание пока не хватает. *** Ирмик ввалился ближе к вечеру. Взъерошенный, встрепанный и какой-то дерганый, он так старательно прятал руки и отводил взгляд, что не обманул бы и младенца. Ну, не просто так пришел. Ну, надо ему чего-то от старого приятеля, ну что греха таить? Нет ведь, старается. Ужин Исидор сделал сам — у Надай еду брать не хотелось, как бы она ни была мила, а приходилась двоюродной сестрой Агнешке, которая ушла-таки в род Мангызов. Нехорошо будет, если в двух Долгих таглурах вдруг наследниками будут кровные родственники, так что Исидору Надай за себя брать никак нельзя. Да и знает он, что девицы из этой семьи, одного жениха потеряв, за неделю к другому переметнутся, и нет особенной охоты такую женой называть… ну да не об этом речь. О дорогах степных рассказывал сдержанно. Больше слушал. Ирмик — он глупенький, он сам все, что надо, расскажет, только дай рот открыть. Тяжело, когда понимаешь вдруг, что парень, с которым с малолетства приятельствовал, оказывается, слаб и глуп. Когда не стало старого Раги и братьев Исидора, Ирмик в мгновение ока дернул к Эйро Мангызу — да, такое многие сделали. Когда Исидор выступил в защиту Симона и говорил на равных со старшими, Ирмик как-то сразу присмирел и начал обратно в друзья набиваться. Когда «друг» остался сиротой, отстранился снова, когда тот же «друг» доказал свои права как взрослого менху — вернулся… В общем, не будучи злым человеком, Ирмик Оюн являлся, по большому счету, той еще свиньей. До места старшего в роду ему было как до звезд в прыжке, тем более теперь: у старшего его брата родился сын, которому уже сейчас пророчили великое будущее и немалую силу. Ирмик, в свои почти двадцать еще не взявший жену, оставался отброшенным в очередной раз, и Исидор в очередной же раз его у себя привечал, не гнал, грубых слов не говорил. Ну что поделать, если парень и так жизнью обижен. Вот и сейчас к делу перешел как-то неловко, неуклюже, старательно разглядывая свои облупленные ногти. Отец, мол, тревожится. Предчувствия у него нехорошие. А чего они все ждали? Глухая коробка ночлежки нависает над городом, Уклад теснится в ней как в муравейнике, живет без неба, без земли, без трав — и, что естественно, недоволен. Шепчутся, что старый Мангыз их в эту душегубку загнал, чтобы сохранить власть, и такой это шепот, что громче крика бывает. Ирмик многого не скажет, он сам не разбирается, но ему и надо-то только передать. У старого Оюна две дочери на выданье. Бурах остался один, смешно называть его Долгим таглуром. Мангыз на себя навлек гнев Уклада. Самое время, пока Бешечи и Крюки не спохватились, объединить бы силы. И новый будет Долгий таглур, который возьмет себе звание Старшины над Укладом, будет иметь два голоса вместо одного и изменит равновесие власти раз и навсегда. — Передавай мою благодарность твоему отцу, Ирмик. Я навещу его завтра, когда отдохну с дороги. Скажи ему, что я вернулся в город так рано лишь потому, что и у меня в эти нелегкие дни полно мрачных предчувствий. Просиял. Глупенький все-таки мальчишка этот Ирмик. *** Прошло несколько часов — на улице начало темнеть, когда Исидор наконец-то разогнулся от перегонного куба и вздохнул, вытирая лицо. Ему было срочно, просто еще вчера, необходимо обзавестись настоящим наставником, который разбирался бы в травах и линиях, а также их сочетаниях, как подобает мудрецу из Долгого таглура. Тыкаться, как слепой котенок, на ощупь нашаривая верные шаги, можно, если в Укладе царит мир и покой, а сейчас — попросту не будет времени. Снова начинается эта возня, передел власти, и нужно мыслить здраво: его во всем этом будут перетягивать как носителя удэя Бурахов, причем все кому не лень. И прежде чем решать, на чью сторону вставать в борьбе за власть над Бойнями и ночлежкой, он должен был посмотреть хотя бы, на что теперь похожа эта самая ночлежка изнутри. Но, так или иначе, что-то из его трудов над травами получилось. Припарки, настои, на всякий случай напихать в сумку бинтов — и можно идти. Приносить добро и пользу, пока рабочие отдыхают от дневных трудов. Летний вечер красит город в теплые охристые тона, с Горхона дует легкий ветерок, горожане прогуливаются — набережные сейчас просто мечта, должно быть, и даже в северной части Кожевенного, где из всех набережных только глиняный берег, сейчас сидят у воды парочки. Исидор видит несколько весьма знакомых спин и затылков и скорее сворачивает за дома. Конечно, все узнают, что он ходил в ночлежку, но чем позже — тем лучше. А потом он сворачивает к проходу в Бойни — и теплый вечер прекращает существовать. Вокруг одинаковые неестественные стены с одинаковыми мелкими окнами, через которые уже не проходит свет. Исидор касается стен рукой: дерево, доски и штукатурка сверху, грубое на ощупь и влажное, оно же всегда будет мокрое так близко от реки, без солнца. Двери открыты. Червь сидит на земле, прислонился спиной к косяку и смотрит вперед, на мелькающий за домами Горхон. Сюда бы еще Невесту — и все, романтика заполонила весь город, нет от нее спасу. — Пришел, Старший? — хрипит через обмотки, голову едва поворачивая. Не встает. — Быстро. Пойдем, проведу тебя. Встает. Исидор, надо признать, не понимает ровным счетом ничего, но если уж его здесь кто-то ждал… В это сложно поверить, но внутри ночлежка выглядит еще хуже. Сырое дерево, всюду сырое дерево, в которое впитывается кровь, пот и пар сотен дыханий, стены никогда не просыхают и никогда не просохнут, и уже пошли плесенью, и эта плесень будет возвращаться в дыхание живущих здесь вместе с чадом коптящих светильников, а если хоть кто-нибудь хоть когда-нибудь эти светильники опрокинет… Исидор встряхивает головой. Это место — ловушка. Душегубка, в которую Колдун Каин заколотил Уклад. Червь поднимается по лестнице — неловко, с трудом перебирая не приспособленными для слишком узких ступеней ногами, и Исидор злится, ужасно злится, и с каждым шагом гнев его растет. — Сюда, Старший, — говорит Червь, с поклоном указывая на дверь. Сам не подходит и близко, но смотрит выжидающе, и стоять колебаться как-то бессмысленно. Пришел — так надо входить. Ковры разложены вокруг во множестве, факелы трещат и чадят немилосердно, комната пахнет твирью, кровью и гарью, а женщина поднимается ему навстречу со своего темного кресла. Высокая женщина, седые косы уложены вокруг головы в три кольца, простое черное платье спадает до пола, не скрывая, но подчеркивая стать, которой и молодая бы позавидовала. — Не тот, — говорит женщина, но в её голосе нет злости. — Другой. Зачем ты пришел к детям Уклада, молодой Бурах? Голос у нее певучий, а движения, когда она идет навстречу, такие плавные, что Исидор взгляда оторвать не может. Таковы бывают Невесты в расцвете своей силы, но эта женщина свой последний танец Степи подарила давно, очень давно. — Пришел узнать, чем могу помочь, — он сдерживает порыв отступить на шаг и начать оправдываться. — Почему — сам не знаю. Но знаю, что у вас раненые есть. Вот сейчас она скажет «нет, конечно», и он уйдет как дурак. Выспится, а утром пойдет к Оюну, согласится взять его дочь в жены, а самому — числиться его учеником, и больше не будет лезть в это темное, сырое, страшное… — Как же может не быть у нас ран и болезней, молодой Бурах? — женщина кивает. — Даже быки бьются о стены своих загонов, обдирают шкуры, а мы ведь куда более хрупкие. И что же, ты пришел лечить нас? — Я пришел видеть вас, госпожа, — говорит он, опуская голову. — Пришел видеть, что сталось с Укладом с тех пор, как создали эту вещь. Я должен назвать свой путь, но не знаю, как. Я должен увидеть все. Женщина кивает снова. Улыбается — так улыбаться мог бы степной дух, если бы снизошел до смертных. — Тебя проводят. Помоги Укладу, молодой Бурах, помоги тем, чем можешь, чем могли твой отец и дед. И Уклад поможет тебе. Он сам не очень понимает, как оказывается за дверью. Червь смотрит вопросительно, а потом женщина говорит, и от её голоса не остается сомнений: нет никого, кто лучше бы знал, что нужно делать. Пожелай она, Червь бросился бы на Исидора, пытаясь растерзать его в клочья. Пожелай она — Исидор бы такому финалу не противился. Наверное, великая удача в том, что вместо этого она всего лишь велит им обоим идти дальше. *** Низкие потолки, узкие клетушки и узкие же лестницы, сожранное плесенью дерево и чадящие светильники. Вверх, вниз, снова вверх, здесь нет выделенной комнаты для больных, и каждый лежит там, где его застала неприятность. Чаще всего — сломанные ноги, что на узких лестницах в темноте неудивительно. Размотать, вправить, зафиксировать, дать глоток савьюрового настоя, чтобы унять боль, следующий. Обработать рану, свести края, припарка, замотать, все, можно смотреть, следующий. Взрезать нарыв, выпустить гной, промыть, свести рану, припарка, замотать, следующий. В следующий раз не жди, пока срастется неправильно, теперь ломать придется, почему сразу за мной не послал? Следующий. Пальцы сводит, и ноют запястья, он сбился со счету, сколько мелких комнатушек уже прошел, свои запасы бинтов уже иссякли, зато следом ходит мясник с ворохом тряпья и досками. Руки пахнут кровью и гноем, а от отчаяния хочется проклинать все на свете: он же, черт возьми, живет в пяти минутах отсюда, а его не зовут, когда случается беда. И Мангыза, будь он трижды проклят, не зовут. Уклад мало того что заперт в этой клетке, он еще и предоставлен самому себе, и кажется, даже сам верит, что тот, кто умрет, сам виноват. Смерть в глазах Матери Бодхо — дело не всегда плохое, но вот смерть бессмысленная, глупая, лишающая Уклад рабочих рук, хорошей быть не может. Исидор голос чуть не срывает, объясняя в который раз, чтобы звали его, если вдруг что, что живет он рядом и лекарства всегда готовы. Кивают. Верят? Верят ему, верят в его право и умения? Ох, он уже сам не верит. Руки гудят, пальцы не слушаются, и он просто надеется, что все делал правильно, потому что старшего, у которого можно было бы просить помощи, рядом не было — зато были десятки, сотни пристальных взглядов, под которыми сначала было страшно, а потом все равно. Все равно и теперь, когда Исидор, пошатываясь, выбирается из очередной комнатушки, садится на лестницу и просто опускает локти на колени, позволяя рукам отдохнуть. Пальцы дрожат. Плечи тоже. Он устал. — А ты молодец, сынок, — говорят сзади, и сил удивляться нет, так что Исидор кивает и двигается. — Спасибо, дедушка Шего. Никто не знает, сколько лет Шего Бешечу. В его волосах нет ни единой седой нити, зубы у него белые и ровные, а между тем когда-то давно молодой Рага Бурах просил Шего как старшего, чтобы тот ему в сватовстве советом помог. Шего не отказал, и с тех пор пошла между ними дружба, что кончилась только со смертью Раги — а сейчас, когда Исидор смотрит в хитрые глаза старого Бешеча, закрадывается в душу ему смутное подозрение, что может быть, такой дружбе и смерть помехой не была… А, бред какой-то. — Хорошее дело ты сделал, парень. Хвалю, дед бы гордился. И госпожа Лэгжин тобой довольна. — Госпожа… а, — Исидор кивает. — Понял. — Устал, верно? Ну ничего, есть у меня от усталости средство, — старый Шего подмигивает и протягивает Исидору фляжку. Он даже не задумывается, принимает, делает большой глоток — горло обжигает, до желудка прокатывается словно волна пламени, на глазах выступают слезы и он кашляет, кашляет, пока внутри что-то не обрывается. А потом становится спокойно. — Вот, хорошо, — кивает старик. — Молодец. Теперь слушай. Я в игры за власть играть не буду, да и тебе не советую. Госпожа Лэгжин согласилась тебя учить, и с таким покровителем тебе Мангызы с Оюнами скоро в подметки годиться не будут. Послушай старика, маленький Бурах, не лезь во всю дрянь, что сейчас будет твориться. Оюн сейчас на Мангыза полезет, вокруг моих сыновей так и шастает Крюк со своими племянниками, а ты вроде парнишка неглупый. Ты не лезь. — Меня Оюн к себе зовет, — говорит Исидор растерянно. Вроде, Бешечи — тоже Долгий таглур, и тоже во все эти игры играют, а вроде, это дедушка Шего, который, как Бойни, был, есть и будет всегда. — У него дочь. И Мангыза он хочет свалить. — А ты? Хочешь? — Нет. Не будет Мангыза, будет Оюн, не будет Оюна — будет Бешеч или Крюк, и все друг друга перетягивают, как канат. Дедушка Шего, как в это не играть? — Да просто. Иди домой, ложись спать. Утром возвращайся. Хотя нет, к черту ходить, пойдем, покажу тебе, где лечь здесь. У Исидора перед глазами немного плывет все, но он встает, пошатываясь. — Нельзя. Я к Оюну прийти обещал. Нельзя не идти, раз обещал. — Вот ведь… — Шего Бешеч усмехается, а потом смотрит на Исидора своими зелеными-зелеными глазами, улыбается широко, и мир сужается до этого взгляда и голоса. — Ну раз такое дело, не идти никак нельзя. *** Он видит, не просыпаясь, как Кормик Оюн подходит к дверям святилища госпожи Лэгжин. Как его проводят внутрь, как она говорит с ним, высокая и надменная — говорит ему, что Исидор Бурах этой ночью явился с помощью к детям Уклада, что труды утомили его и что она от лица всех им вылеченных приносит Оюну свои извинения за то, что, вопреки своему обещанию, Исидор Бурах сегодня никуда не пойдет. Он видит, как сжимает кулаки Оюн — но даже взгляда гневного не решается поднять на мудрую женщину. Тем более, что вокруг Уклад, который по воле этой самой женщины от любого даже костей не оставит — что от Оюна, что от Бешеча, что от Бураха. Как расступаются Черви, провожая гостя, как чувствуют они его гнев и как готовятся отражать нападение в случае чего… Но «чего» не случается, потому что, ударив эту женщину, старый Кормик даже шанса себе не оставит сказать Укладу хоть слово. Он видит. А потом просыпается. Комната прямо под крышей, и через тонкие доски бьют солнечные лучи. Тонкий матрас на полу не защищает ни от холода, ни от жестких неровных досок, но когда он спал, это было неважно. Просто потому, что дедушка Шего что-то сотворил, или потому, что он сам устал, или… — Хватит спать, солнце уже высоко, — в дверь заглядывает девчушка, от одного вида которой хочется улыбаться. Нос, улыбка во все щеки и куча веснушек. И глазищи любопытные. — Госпожа зовет. Вставай. — Сейчас, конечно, — Исидор для начала сесть пытается, но голова кругом идет, плечи больно, и он начинает заваливаться обратно. Девчушка заливается смехом и исчезает за дверью, бесшумная, как степной призрак. Так, никого нет, значит, он не очень опозорится, если будет подниматься по частям. Соберется, ноги разотрет, руки разомнет, уф, полегчало, и можно аккуратно, по стеночке, вставать. Рукава по локоть пропитаны кровью и гноем, на лицо, наверное, даже смотреть страшно, во рту гнилой привкус. Хорошо хоть пожрал вчера днем, а то вообще бы здесь и лежал уже где-нибудь в уголке. Пошатываясь, Исидор выбирается в коридор. В таком виде идти к кому-нибудь — а тем более к женщине — просто неприлично, поэтому он хитрыми путями разведывает в ночлежке укромные уголки для естественных надобностей, а потом выходит к Горхону. Стоит пару минут, просто греясь на солнышке, чувствуя на своем лице свежий ветер, любуясь красотой летнего неба, особенно прекрасного после темных, вонючих досок вокруг, — а потом как был, плашмя, падает в реку, поднимая кучу брызг. И, кажется, отчетливо слышит девчоночий смех. Впрочем, мало ли девчонок на берегу реки летним днем? Вылез, рубашку снял, выжал, штаны снял, выжал, обратно оделся и пошел. В мокром под мрачные гнилые стены заходить было вообще нерадостно, но Исидор надеялся на теплые ковры и чадящие светильники — и надежды его оправдались. При второй встрече госпожа Лэгжин потрясала воображение не меньше, чем при первой. Исидор, не сомневаясь, склонился перед ней в поклоне: до возведения этой ночлежки, чтобы увидеть одну из Мудрых женщин, пришлось бы идти не меньше недели, а потом надеяться, что путь был проделан не зря. Эта согласилась жить здесь, без неба, без трав, окруженная гнилью и гарью. Почему? — Потому что нельзя остановить течение времени, молодой Бурах, и тот, кто противится будущему, подобен пловцу, что борется с течением. Сядь, поешь. Я буду говорить с тобой о том, что ждет нас впереди. Часть про «поешь» была с радостью встречена его желудком, а часть про «говорить» наполнила его разум самыми радужными перспективами. Еду принесла та же девчонка — вот не поймешь, то ли в самом деле бегала смотреть, как он отмывался, то ли просто все время так улыбается. Глазищи хитрющие. — Саран, ты можешь остаться, но только если не будешь мешать гостю слушать. Саран — отметил для себя Исидор. Луна. Какая она луна, она же самое большее — майское солнце. Или искорка. — Впереди у нас немало бесед, молодой Бурах, но всем им настанет час не сегодня. Ты утомлен и напуган грядущей распрей, я не готова учить тебя: чтобы начать, мне нужно дозволение степных духов. Если получу его, пошлю к тебе Саран, и она назовет тебе день, когда должен будешь явиться. Я буду обучать тебя законам Степи, знанию трав, тому, что узнала сама вопреки воле традиций и закона. Ты понимаешь меня? Исидор почтительно — насколько это возможно с набитым ртом — кивает. Госпожа откуда-то знает то, что можно знать только мужчинам Уклада? Хорошо. Он бы и от женского знания не отказался: ни к чему искушать судьбу, здесь скоро будет почти война, а на войне, говорят, все средства хороши. — Пока ты ждешь моего решения, я хочу, чтобы ты выполнил мое задание. Иди в Каменный Двор. Напротив своего дома Колдун Каин высадил сад. Я хочу знать твое мнение — приживутся ли эти деревья. — Но, госпожа, я ничего не смыслю в деревьях, — Исидор пожимает плечами. — Я смогу только гадать. — Если тебе даются линии тел человеческих, линии трав и степи, то уж с двумя метрами дерева ты как-нибудь справишься. Принеси мне яблоко, если поймешь, что к чему. Исидор кивает. Яблоко — значит, яблоко. Сейчас доест и пойдет разбираться. *** Одежда высохнуть не успела. Впрочем, за пределами ночлежки уже вовсю жарит солнце, так что к мосту через Глотку он подходит высохшим и уже немного вспотевшим. В городе дышится тяжелее, после нескольких недель в Степи воздух кажется слишком плотным. Жаль, что теперь редко будет получаться уходить так надолго — но Укладу нужен кто-то, кто будет накладывать шины и повязки, вливать в рот успокаивающие настои и обещать, что все правда-правда будет хорошо. Кто там сидит на Каменном троне, кто пытается отхватить себе побольше власти — не его дело, его дело — бинты и травы. Так? Что-то ускользает из этой картины мира. Исидор поднимается по лестнице к Каменному Двору, осматривает Узлы с возвышенности — ну хорошо же! Ладные дома, аккуратные улицы, и людям здесь жить в радость. Не нужны никакие войны, переделы власти и тому подобная ерунда. Но зачем-то дед Рага восставал бунтовать против Каина и его ночлежки. Исидор бунта не разделяет, но Рага ему кровь от крови, и боль Уклада, запертого в черный сырой ящик, не должна казаться ему меньше из-за того, что сейчас перед глазами мир и красота. Он идет, оставляя по левую руку забор, за которым мерно потрескивает серебряное пламя. Чародей Каин не один, их то ли двое, то ли трое, и они между собой ругаются то и дело, но в городе об этом почему-то забывают. И Исидор забывает обычно — ну, когда не стоит вот так, между их Горнами и берегом Горхона, не слышит, как с одной стороны дрожат, натянутые и перекрученные, линии вокруг колдуна, и как с другой стороны, не замечая его усилий, плавно и вечно движется река. Где-то здесь есть верное слово, но он еще не понял, какое. А деревья в самом деле растут. Исидор никогда не видел лес, а сюда последний раз приходил два года назад, когда вместо яблонь были лишь саженцы. Сейчас густая листва дает надежную тень, вызревшие яблоки уже начинают падать, но почему-то под деревьями почти никого нет. Странно, в городском парке тени меньше, а куда как более людно. Он скидывает обувь и босиком проходит по удивительно мягкой траве, пока не находит удобное местечко как раз так, чтобы смотреть на забор Горнов. Подбирает одно из упавших яблок, трет его об рукав — вроде ничего не налипло — и с аппетитом откусывает. Получается странно. Нет, Исидор раньше яблоки ел, их выращивают в двух станциях на юг и часто привозят на обмен. Говорят, там земля другая и растет все легче. А эти… вроде как и яблоко, а привкус чужой. Словно из земли забрали её сок и вложили в то, для чего он не был предназначен. Так, это невежливо, но уж больно интересно: Исидор просовывает руку под рубашку, удэем расцарапывает подушечки пальцев и касается коры дерева. Кровь впитывается так, словно он пытается напоить кого-то ужасно голодного. Дерево стоит, и корни его сперва касаются правильной, черной, богатой земли. Воздух вокруг напоен влагой, но ниже, под искусственно созданным грунтом, лежит сухая, жадная почва. Корни сражаются с ней, но жесткая глина не отдает ни воды, ни крови, и дерево впитывает в себя вместе со скудными каплями её жадную злую насмешку: оно здесь чужое. Сколько бы ни привозили вагонов грунта, сколько бы ни перекапывали землю, обогащая её, делая послушной, внутри все равно останется злая, жадная, сухая глина, которая ждет, пока пришелец оставит свои бессмысленные попытки выжить, чтобы поглотить его. Вся эта затея с деревьями кажется ну очень плохой идеей… Но яблоки-то хотя и странные, но все-таки вкусные. Колдун Каин не знает, что здесь не умеют расти деревья, и поэтому все подвозит и подвозит новый грунт, заботится о своем саде. И сад может выжить. Еще несколько вагонов земли — и её слой наверху будет достаточен, чтобы питать корни деревьев. Закрыть его от ветра, чтобы не сносило почву, подвести регулярное орошение… Конструкция будет искусственной от и до, но она будет стоять. И если планомерно расширять его год от года, если позволять траве и мелким растениям самим образовывать новый слой почвы, кустарникам и деревьям — удерживать почву корнями, то однажды, лет через пятьдесят, на берегу Горхона раскинется настоящий сад, именно потому, что колдун Каин не знает, что это невозможно. Исидор доедает яблоко. Уклад, конечно, не участок земли, который можно удобрять и перекладывать по своему усмотрению, он и ударить может. Но если вовремя вмешаться, дать совет, направить — кто знает, может быть, и его можно вырастить в форму, в которой он станет больше, чем был, и полезнее для себя самого? Встать между Колдуном и Укладом, но не каменным щитом, как хотел старый Рага. Щит разбит, стена обрушена, и над расколотой пропастью, кажется, позарез нужен мост.