Кто ходит в гости по...

Утро. Хотя какое может быть утро, когда солнце вновь светит мне в опухшие шары. Полдень, как минимум, определил мой измотанный организм по сбившимся биоритмам. А за ним пришло тут же подозрительное осознавание, что в моей квартире, в моем личном замкнутом мире, стоит вселенский грохот. Словно кто-то рядом за стеной устроил целый рыцарский турнир гремя латами, сшибаясь в бесконечном противостоянии. Еле продрав глаза, я попытался принять сидячее положение. Похмелье отдалось в затылке и память, сЦука, стала разматывать в странной последовательности занятные, урезанные в некоторых местах сцены. Я и Сёма пьянствуем на кухне. Этот чертов скрипящий под волосатой раздвинутой по-максимуму задницей стол и капающее из жадной дыры растительное масло. Не... Это бред. На кой его мне так шпилить не по-детски, что баб, что ли, в округе мало? Хотя какая баба такое выдержит? Судя по тому, что у меня всплывало в больной голове — однозначно далеко не каждая. То, что сожителя рядом не наблюдалось, было большим плюсом, но то, как на балконе, причем, кажется на моем... врубили, как я определил по характерному звуку, болгарку и ей так лихо вжикнули по железу, отдалось уже не только в токающих висках, но и в затылке, багровым маревом нависая над помятыми после пьянки глазами. Котята нашлись в корзинке, присмиревшие от шума и даже не пищащие от голода, то, как стригли эти двое ушами в сторону балконной двери, говорило точно — в дислокации грохота я не ошибся ни на йоту. Одежды почему-то рядом не наблюдалось, даже под кроватью, куда я и заглянул, причем не сильно аккуратно, так как подобные резкие ныряния вниз вызвали у меня знатный шумовой шторм неадекватного мозга. Шкаф же располагался куда дальше, чем балконная дверь. А этот чертов шум убивал мою несчастную голову, топчась на пульсирующих висках, громыхая целенаправленно в затылок. Замотавшись в первое попавшееся, а именно клетчатый плед, соорудив на себе что-то среднее между тогой и килтом, я первым делом таки решил убить на хрен Сёму. Ну а кто еще мог там быть кроме соседа? Совершенно забыв о его так называемой боязни высоты. — Что, мать его, происходит?! Я выпал на балкон, распахнув картинно вечно заедавшую дверь. И, честно говоря, осыпался в осадок от той толпы рабочих, что, распилив декоративную решетку, которую я лихо перемахивал и не раз из-за этой чертовой блондинки, затаскивали заготовки из дерева, видно собравшись застеклить всю возможную поверхность. — Какого хера? — неуверенно выдавил я из себя воззрившимся на меня недоуменно трудягам и даже плед поправил... мало ли, может так я буду выглядеть представительнее, чем несколько секунд назад. — Я не разрешал крушить эту... опору. Я указал перстом на то, что осталось от последнего бастиона, отделявшего меня от надвигающейся опасности окончательной потери натуральности. — О, не беспокойтесь, она совершенно не несет в себе ничего кроме декоративности. И простите, что шумим, разве вас не предупредили? Нам сказали, что вы в курсе всех строительных моментов, поэтому придется потерпеть, так как, сами понимаете, площадь для работы большая, а мы только успели убрать старые двери и окна, расчистив место под новые стеклопакеты, — ко мне подошёл мужчина средних лет с залысинами на голове, судя по всему, старший мастер в этом чертовом бедламе. Не, я помнил конечно, что Сёма говорил о ремонте и что собирается все менять в своей квартире, но стеклить балкон... причем, судя по тому, как уже были установлены балки, и мой тоже? — Вы будете стеклить сразу оба балкона? — Да, а что такое? Так многие делают, это дешевле, чем по отдельности... — не поняли мои треволнения. Конечно, им не понять, может это для них и декоративная решетка, для меня же последний рухнувший рубеж оборонительных бастионов. — И сколько это будет все стоить? — с ужасом прикидывая сколько у меня вообще осталось свободных денег после проводимого ремонта любимой машины. — О чем вы? По документам все уже проплачено... — начал было рассуждать мастер, но кто-то из мужиков, что помоложе, отчетливо хрюкнул, выдавив довольно громко: «У своего парня спроси». За что получил подзатыльник от рядом стоящего и емкий пинок в квартиру Сёмы за необходимой фурнитурой. — Вы не обращайте внимания, мы без предрассудков... только это, к-хм, портки все же наденьте... — буркнул мне старший, отворачиваясь, и я, скосив глаза вниз, сматерился витиевато и в полный голос. Сегодня на улице было весьма ветрено и снизу ветер, поддувая под эти чертовы навешанные фалды клетчатого пледа, лихо их вздувал вверх, поднимая незапланированными пузырями. Что я выдавил в ответ извинительного, вот честно, не помню совершенно, вернулся к себе с горящими от стыда ушами. Ну да, пошел права качать, одетый в черте что, и чего меня только понесло туда, минуя шкаф? Ах да... вспомнилась головная боль, что снова звезданула по затылку, как только я вернулся к себе, а еще злость на ненормального чокнутого извращенца Сёму. За стеной снова послышался перестук рабочих, обычная мужская ругань, иногда работал отбойным звуком перфоратор, котята потребовали есть и я, наконец-то по-человечески одевшись, решил их покормить. Моя старая одежда оказалась в стиральной машинке уже постиранная, отжатая и даже частично просушенная, причем вперемешку с чужой. Вот же ж скот, руками видно Сёма уже затрахался стирать себе трусы с носками в том чертовом тазике, с которым я имел счастье познакомиться ранее. Так что, пока я все это развесил на сушилке, что пришлось забрать под игривые смешки работающих мужиков с балкона и расставить прямо в зале посередине пути. Так и подмывало белье соседа выкинуть на помойку или снова засунуть в тазик, сыпанув туда не по жабке порошка и желательно с убойным хлорным отбеливателем, но прикинув все это, я посчитал такое поведение мелочным и детским. Все же в прошлом, когда я поменял свои окна и балконную дверь, то тоже со временем собирался застеклить балкон, но то денег было в обрез, то они уходили на другие нужды. Таким образом, рассудив и разложив все по полкам в гудящей голове, я щедро отвел под нижнее чужое белье, а так же ворох пестрых по типу гавайских рубашек, розового в белую полоску халата и молодежных джинс пол-сушилки. Было такое чувство, что Сёма, воспользовавшись моей недееспособностью с утра, перетащил мне половину своего гардероба вместе с тем чертовым тазом. Котята, насытившись, круглыми колобками вывалились из своего угла, обследуя территорию, потешно тыкаясь и попискивая. На фоне странной наступившей тишины это даже меня немного умилило. Но тут хлопнулись емко в дверь, забарабанив по ней ногами. Я даже знал, кто так только мог сделать, дверь открывать вообще не захотелось ни под каким предлогом. Но мне стали орать на весь подъезд Сёминой лужёной глоткой, что пока не застеклят балкон и не отрежут надежно этот проход самоубийц, я буду последним садистом, заставляя несчастного своего возлюбленного подвергать драгоценную жизнь смертельной опасности. На слове «Возлюбленный» головная боль отошла на второй план, а мое сознание заполнила бесконечная ярость. Да я его сейчас размажу, вот открою дверь и... — Ну вот, парни, я ж говорил. Живем, как влюбленные голубки, душа в душу! И что бы я делал без своего любимого, ума не приложу. А сколько раз он меня спасал, а выручал. Он такой добрый, безотказный, всепонимающий, самый-самый... На этих словах наглый Сёма, что сегодня красовался в урезанном наряде шеф-повара, а именно в колпаке, повернулся на пятках ко мне и, увидев мой нечитабельный убийственный взгляд, торжественно вручил мне в руки огромный испеченный пирог. — Помоги, бригаду накормить надо и тебя заодно. И, меня, охреневшего, отодвинув в сторону, протопали внутрь, уверенно по-хозяйски заворачивая в район кухни. Рабочие, навешанные другими бесконечными пакетами с едой, пошло подмигивая и широко ухмыляясь мне, прошествовали следом. Только мастер, замешкавшись, потрепал за плечо, умудрено по-житейски успокаивая: — Наверное, с таким ярким и темпераментным человеком вам крайне тяжело. Но готовит он просто божественно, моя старуха вот за всю жизнь так и не научилась элементарному, — и, увидев мой опустошенный взгляд, добил: — Нас с утра вафельными блинчиками и слоенными пирожными накормили с кофе. Вы уж простите за вторжение, но спокойно поесть после того, как мы там часть стен посносили, просто нереально. И что мне оставалось делать? Вот-вот, только сжать челюсти до скрипа и пройти за мастером в свою забитую левыми мужиками кухню, где Сёма царствовал, как бог кулинарии, во всей своей непревзойдённой поварской красе. Рабочие заняли все посадочные поверхности, вообще все было как-то даже по-человечески, еду лихо рассервировали, без спешки передавая друг другу, то нарезанный хлеб, то специи. Только тот молодой периодически хрюкал в тарелку со жратвой, но скабрёзничать мешала жадно работающая челюсть. Аппетит у всех был, как и подобает, здоровым. Сёма протянул и мне тарелку, спрашивая с невинным взглядом: — Тебе салат с оливковым маслом или... И тут, увидев эти чертовы оливки на этикетке, словно у меня в голове прорвало плотину, и до сих пор неясные, разрозненные воспоминания сложились пазлами в живописную картину полного моего грехопадения. Как я тут Сёму, да с таким размахом, жестко, да с оттяжечкой, до ломоты в яйцах. Ох, бля... Значит, это все правда, и ничего из всего этого угарного секса мне не приснилось. А тут еще колобки с задранными хвостами зарулили на наш добродушный шум. Ерник, которому явно мы с Сёмой на пару драли глаз, как их увидел, так от хохота захрюкал, давясь мясом и выдавая самое несусветное: — Бля, мужики, это ж русские... голубые... — Федор! Премии лишу, — рыкнул было старший, как этот самый Федя, прочихавшись и вытерев слезы из глаз, указал кривым толстым пальцем в котят: — Порода такая, у меня маманя на них помешана. Впрочем, у педиков только русским голубым и место. Мастер сжал молодого придурка тисками своих рук. Я же, побагровев от злости, поставил тарелку на единственное свободное место — на холодильник и вышел, словно пришибленный, с кухни. Сзади послышался совсем неприличный семиэтажный мат, видать доказывающий нерадивому Феде, что его ждет от начальства, когда они закончат работу. Мат постепенно стал стихать, приправляясь громкими извинениями. Бригада, быстро дожёвывая, смывалась обратно на временную стройплощадку, в которую превратилась соседняя квартира. Последними топал мастер, за ухо таща извивающегося скулящего Федора. Но я уже не слушал, казалось, жизнь кончена, и дальше только осталось убиться с того же пока не застекленного балкона. Сёма заглянул ко мне осторожно в комнату, у него на руках пищали недовольные котята. — Ты знал про породу? — я опустился тяжело на диван, оставляя ему место с краю. — Да откуда?! И потом, у этого вот пятно белое на пузе, а у другого на груди. У породистых точно такого не бывает, — Сёма присел рядом и отпустил котят, которые, ловко перебирая лапами, полезли на меня. — Значит я вчера того... — я откинулся назад на спинку, прикрывая уставшие насыпанные песком глаза, похмелье давало о себе знать, тем более за стенкой, взвизгнув снова, заработала болгарка. — Ну... в общем, да... ты это, только с балкона не прыгай, — добил меня грустно Сёма. — Что, на лбу написано? — скривился я в ответ, чувствуя на себе острые настырные кошачьи коготки. — В общем, да... но знаешь, даже если это было случайно... — Сёма выжидательно замолчал и, когда я вперился в него требовательно своими больными зенками, добил. — Жерди, ты был на высоте и я ни о чем не жалею. И пока я собирал челюсть от осознания, что я могу и с парнем, меня, мимолетно чмокнув в губы, тут же подорвавшись, оставили одного. Губы были сладкими и почему-то с примесью коньяка. "Вот же ж дьявольщина", — высветило в голове, а внизу накатило каменно и железно, подтверждая — увы, могу, еще как могу. Во всяком случае, с этим без особых проблем и даже в полном сознании и без лишнего градуса.