Скотобойня

Чудесный, счастливый сон. Сон, в котором «Игогоша» — ха-ха, какое забавное слово, правда? — писала интересные репортажи, в одиночку раскрывала сложные дела и вообще была умнейшей и предусмотрительнейшей девушкой из всех живущих на планете! И даже оказываясь перед лицом смертельной опасности, ей удавалось ускользнуть. Во сне ведь невозможно умереть. Ей могло быть страшно, грустно… Но какое это имеет значение, если через пару сцен всё снова закончится счастливым финалом и очередным репортажем? Но вдруг «Игогоша», решив спрятаться от преследователя в одном из пустых на первый взгляд загонов погруженной в тишину и мрак Скотобойни, встретила там что-то… Что её сознание попросту не смогло воспринять. Что-то настолько тёмное, кроваво-красное, липкое и чавкающее под ладонями, настолько уродливо-сюрреалистичное и не поддающееся никакому объяснению нечто… Это заставило «Игогошу» покрыться трещинами и осыпаться. А Верóнику — проснуться. Трясущимися, непослушными, слабыми руками, молча открывая и закрывая рот, она пыталась отпихнуть от себя мычащее мясо, большая часть которого скрывалась в темноте. — М… — сдавленно произносило оно, неуклюже шатаясь в тусклом красном свете на нескольких кривых детских ножках. — Ма… Ника не могла кричать. Не могла моргать. Не могла дышать. Ручки, принадлежащие мясу, касались её спутанных грязных волос. Неуклюже перебирали пряди. Оно пахло кровью, и эта кровь стекала крошечными каплями на мокрый пол. — Ма… Пухлые и нежные пальчики приблизились к лицу. Это не может происходить, это не может происходить, этонеможетпроисходить… Ника зажмурилась. Её век коснулось влажное и мягкое. Абсолютно реальное. Живое, с бьющимся сердцем и работающим мозгом. Бывшее когда-то ребёнком или сразу несколькими. Ника дёрнулась назад. Открыла глаза. Оно не нападало, да и не могло: кусок биомассы и маленькие, хаотично торчащие конечности — вот и всё тело. Сколько же здесь таких? Когда-то у него было имя. Или хотя бы кличка, как у смешариков. Как у Ники. С кличкой вместо имени ведь гораздо проще жить. …со скрежетом открылась массивная металлическая дверь в Скотобойню. Кошмар, ночной кошмар… Скот заволновался. Начал отползать к противоположным входу стенам многочисленных загонов, шатаясь и скрываясь в темноте. Ника прижалась к полу, прячась за съёжившимся, дрожащим мясом. Не увидят, не увидят, не увидят… Но вдруг тусклый красный свет от маленькой лампы над входом сменился резким ярко-белым, пробивающимся даже сквозь плотно сомкнутые веки. Ника прислушалась. Что-то хватало скот, резко спускаясь с потолка на металлической, гремящей цепи. Впивалось в живую, аномально разросшуюся плоть, и кидало мычащее мясо на бесконечную конвейерную ленту, идущую вдоль загонов. Можно заткнуть уши. Можно зажмуриться. Можно задержать дыхание. Но всё равно снова и снова слышно свист и чавканье. Зрение не нужно, чтобы представить, как шевелящееся на конвейере мясо нарезают будто обычное соевое. Но стоящее рядом существо пахнет намного лучше, чем еда из растительных заменителей, и Нику тошнит от этого осознания. И немного — от постепенно появляющегося голода. На пару мгновений её сознание так ясно и чётко фокусируется на дрожащем существе, что она больше не видит ничего вокруг. Мясо… Они все были лишь мясом в оболочке, которую очень легко снять… Все, кого она знала, с кем работала… Забавно… Как же тут шумно. Цепь громыхала совсем рядом. Можно попробовать… Ника приподняла голову. По обе стороны от входа стояли один за другим загоны. Над ними, внутри стен, располагались другие клетки, куда свет почти не проникал. В нижних клетках скот дорастал до нужной массы и затем забивался. А что же в верхних? — Ага, нашёл, — сказал низкий голос. Существо рядом с Никой отлетело в сторону и распласталось на полу. Она вскочила на ноги, но посмотрела не на возвышающегося непреодолимой горой Василевского, а на потолок. И подпрыгнула. Загнутые крючьями медвежьи когти царапнули по спустившейся за мясом механической клешне. Ника взбиралась по мокрой от крови цепи так высоко, как только могла, но руки соскальзывали, неотвратимо соскальзывали… Цепь резко дёрнулась в сторону конвейера, и Ника слетела с неё прямо на ленту. Конвейер безостановочно двигался вперёд, навстречу лезвиям. Василевский запрыгнул на конвейер и навис над ней. В нос ударил запах гнили из широкого, полуоткрытого рта. — Ему не понравится, если ты, — тяжёлая рука опустилась ей на горло, и остаток фразы Ника прохрипела, — меня убьёшь. И тут же поняла, что забив скота наверняка был плановым, и сказать что-то вроде «она случайно попала в станок» проще простого. Клыкастый рот растянулся в улыбке. Василевский потянулся вперёд, всем телом вдавливая жертву в мокрую поверхность конвейерной ленты, но хоть прекратил душить. За головой Ники что-то щёлкнуло, повинуясь коротким толстым пальцам — и лента остановилась. Замерли лезвия впереди. Кнопки аварийного отключения, скорее всего, располагались с равными интервалами по всей длине ленты как и положено по технике безопасности. — Снова соврёшь, — прошипела Ника в возникшей тишине, вспомнив кое-что из архива с досье особо опасных преступников, — про «причинение смерти по неосторожности», как с братом?.. Он дёрнулся, будто от удара, и девушка выскользнула из смертельных объятий. С трудом удержав равновесие и чуть не свалившись на пол, Ника побежала вперёд, по влажной и липкой от крови и остатков мяса конвейерной ленте. Бесполезно… Он был живой машиной для убийств. Пусть и неумной. Ника не пробежала даже пары метров. Ногу обожгло болью, и она упала на ленту. Инстинкты заставляли двигаться дальше: на всех четырёх, ползком, хоть как-то, но разум твердил лишь одно — бесполезно. Василевский развернул её лицом к потолку и упёрся ладонями в плечи, придавливая спиной к ленте. Что ж, вот и всё. Голова будто оказалась в огромных тисках. Василевский напряг мышцы. Об этом даже не напишут репортаж. Вместо крика из Ники вырвался сдавленный возглас — она почти не могла дышать из-за навалившегося сверху убийцы. Нащупала небольшую кнопку на боку конвейера. Зажмурилась. Звук был похож на то, как если бы разрезали спелый арбуз.

* * *

Сколько можно выдержать, прежде чем сойти с ума? Память перестала хранить информацию цельно, а тело — слушаться. Руки, ноги, голова… Всё это будто стало чужим, и только правая нога отзывалась тянущей болью при ходьбе. Дрожь волнами пробегала по телу. Когда Ника пыталась вспомнить произошедшее буквально пару минут назад, то видела лишь отдельные образы, чувствовала чужую кровь у себя во рту. Не оборачиваться. Рука сжимала пистолет. Если бы Василевский сразу воспользовался бы им, если бы лезвия на конвейере оказались более острыми и крепкими, если бы Ника не успела нажать большую аварийную кнопку, останавливая ленту во второй раз. Не оборачиваться. Шатаясь, она подошла к загону, в котором конвульсивно дёргалось отброшенное Василевским существо. Что-то в нём было сломано. Чувствовало ли оно боль, когда пыталось встать, но вместо этого лишь вновь падало на искривлённые конечности? — Эй… Т-ты меня понимаешь? — Ника склонилась над существом. Оно было, должно быть, очень хрупким… Чтобы не ставить более крепкие лезвия. Маленький, бесцветный глаз смотрел на неё, зажатый меж двух мясистых складок. Ника содрогнулась. Неправильное, чудовищно-неправильное тело, вызывающее отторжение на каком-то биологическом уровне… Она отвернулась, потому что стоило лишь представить, что, вглядываясь в этот маленький глаз, она заметит в нём осмысленность, как к горлу поступил ком. Будь Ника на его месте, окажись её сознание в разросшемся, безумно мутировавшем теле, если бы она день за днём стояла в загоне безмолвным скотом и всё, что у неё было — воспоминания… Она была бы благодарна тому, кто завершит её муки. — П-прости, я-я не могу… — Ника попятилась от вздрагивающего, судорожно бьющего ногами по полу существа, неотрывно смотревшего на неё. Опустила руку, сжимавшую пистолет. — Прости… Разум покрывался трещинами и осыпался осколок за осколком. Дальше не было ничего, кроме пустоты и безумия. Ещё немного — и преследователи найдут её забившейся в угол, дрожащей и ничего не воспринимающей. Сломанной. Это почти неизбежный исход. Ника потрогала свободной рукой голову, будто по ней могли пойти трещины. Нужно двигаться дальше. И не оборачиваться. Ника пошла вглубь Скотобойни. Мир плыл перед глазами, будто погруженный в мутную воду. Загоны, загоны, загоны… Пустые и грязные. Ника с трудом поднялась на верхний ярус по лестнице между двумя нижними загонами. Ноги не слушались. В верхние загоны почти не проникал свет. Не было и дверей. Здесь, в отличие от нижних загонов, у которых достаточно перешагнуть через невысокую ограду, чтобы войти, каждый верхний загон закрывали монолитные стены из тёмного, полупрозрачного стекла. Или какого-то другого материала. Холодного на ощупь. Что-то шевельнулось по ту сторону. Ника прищурилась, положив и вторую руку на стекло. …это ведь ребёнок? Просто спящий на диване ребёнок? Но… откуда там диван? И почему он… Движется? Ника вскрикнула и одёрнула руки от стекла. Это было одно, одно существо… В ушах раздался звон. Ника повернулась спиной к загону, схватилась за перила и наклонила голову вниз, но её не стошнило, только волна дрожи прошла по телу. Она опустилась на колени, крепко держась за перила. От прежнего сознания не осталось ничего. И почему-то стало намного легче. Ника(?) тяжело дышала. Она, кажется, всё понимала. Она, кажется, в порядке. И даже не собирается сдаваться. Но что-то изменилось в ней, что-то очень важное. И вскоре она поняла, чем пришлось заплатить за сохранение разума. Сопереживание, эмпатия — всё это исчезло, и осталось лишь то, что необходимо для выживания. Та грань, которая была так важна… Грань, отделяющая её от жителей Долины, от преступников из репортажей, от маньяков, от убийц… Мир поделился на саму Нику с небольшим количеством важных для неё личностей и безликое «остальные», использование или смерть которых никак её не волновали. Всё, что раньше казалось безумием и бессмысленной жестокостью, в один миг стало предельно понятно. Многое в Долине и поведении её жителей она раньше воспринимала неверно. Ника больше не смотрела на загоны, а просто быстро шла вперёд, наскольно позволяла правая нога. Она постаралась вернуться к прежнему образу мыслей, но теперь правильные эмоции получалось только имитировать. На самом деле никакого сочувствия к находящимся в загонах больше не было. Эти дети… Она ведь их даже не знала. Они ничего для неё не значили. Впрочем, вокруг всё равно не было никого, чтобы Нике нужно было притворяться кем-то более нормальным, чем она сама. Например «Игогошей». Дрожь в руках окончательно сошла на нет. Захотелось помыться или хотя бы сменить запачканную уже засохшей кровью одежду. Она не могла сформулировать сама себе, что хотела найти в Скотобойне, но выработанное журналистикой чутьё заставляло идти до конца яруса. А ведь она могла бы согласиться стать частью Долины, сложись всё капельку иначе. Или не могла бы? Проблема была в том, что Ника не понимала: то ли она сошла с ума, то ли раскрылась её истинная личность. А, может, она необратимо изменилась под влиянием множества внешних факторов. Вспоминая прошлую жизнь… У неё никогда не было друзей. Когда она вступала с кем-то отношения, то рано или поздно начинала испытывать скуку, в итоге расставаясь. Её всегда интересовали самые опасные дела и самые опасные преступники, но не только из-за возможности написать хороший репортаж. Те ощущения, которые она испытывала, размышляя о последних, особенно когда от её статьи зависела их судьба… Разве можно, имея здоровую психику, возбуждаться от такого? Эгоизм, слабая эмпатия… Всё это было характерно для Ники и раньше. Наверное. Хорошо, если подобные мысли — лишь следствие перенесённого стресса. Но что, если она привлекла Серова именно потому, что он заметил в ней то, чего она сама в себе раньше не замечала? Если отбросить отвращение к насилию над себе подобными, стремление следовать морали и общепринятым нормам — словом, всё то, что воспитала в ней мама и что не успели дать сыну погибшие много лет назад назад Серовы… Разве она не выросла бы такой же, как он? Разве она не стала такой же? Александр… После всего увиденного от одной мысли о нём были бы логичны страх, отвращение, гнев. Но их не было. Теперь она слишком хорошо его понимала, и это пугало. Понимала, что он глубоко одинок даже среди других преступников, и поэтому при первой же возможности схватился за того, кого счёл хоть немного похожим на себя. Остальные видели в Долине по большей части экономически выгодное, скрытое от глаз полиции и удобное объединение, Серов же создавал… Утопию? Семью? Да, наверное, они были для него семьёй. А Ника — кем-то намного большим, чем «сильное краткосрочное увлечение». И с ним она была бы в большей безопасности, чем с кем бы то ни было ещё. Неправильно испытывать к нему то, что испытывала она… Но он спас ей жизнь, и это нельзя отрицать. Хуже всего — Ника начала понимать и Долину. Её логику, её идеальность. Окружающий мир необратимо изменился, стал порочнее, и чтобы выжить в нём, лучше всего не прислуживать легко предающей и меняющейся власти, а поставлять ей товары или услуги, которые больше никто не может предоставить. Существовать тайно, изолированно. И в изоляции построить свой собственный мир. Такой, каким он должен быть и каким когда-то был внешний. Где не надо бояться других, закрывать двери, где нет голода и где все добры к тебе, пока ты соблюдаешь правила… Это и в самом деле было похоже на Рай. Рай с очень высокой ценой за вход — превращением в жестокого, хладнокровного хищника. Рай, который функционирует благодаря кроваво-красной преисподней, скрывающейся под землёй. В любом случае, убийство одного из членов Долины явно отменяет возможность в неё вступить, даже если у её главы будет иное мнение. А ещё Нике казалось, что изменения, произошедшие с ней… Что это временно и вынужденно. А если и не казалось, то хотя бы хотелось в это верить. Она не монстр, просто оказалась в ситуации, требующей взглянуть на мир под непривычным углом. Ника совершила много ошибок, но и её противники допустили одну очень большую — недооценили и окружающий мир, и её саму, совершенно не беспокоясь о безопасности, полностью полагаясь на свои силы и возможности «Биби». Может быть, она и получила ворох психотравм и поводов порефлексировать, окончательно запутавшись в себе, но оружие-то у неё теперь есть. Как и возможность добраться до катера. И, главное, её продолжали считать жертвой, неспособной защититься. Жертвой, которую даже не надо стараться поймать и которой можно «дать побегать», ни о чём не беспокоясь. Что ж… Внутреннего барьера, не дающего убивать, у Ники больше не было.