Опоздавшие к лету

С того дня Алексей был рядом с Андреем и честно выполнял свои обязанности. Хмурый и погружённый в себя Кирсанов почти ничего не говорил, а Одинцов не лез к нему с разговорами. Он привык к тяжёлым пациентам — о, сколько их было на его памяти! — Гулять хотите? — спросил Алексей, делая очередной глоток кофе. — Хочу, — Кирсанов перевёл затуманенный карий взгляд на окно. — Тогда пойдём. Что-то вы мало сегодня едите. Может, бутерброд сделать? — Ничего не надо, — тихо ответил брюнет, не поворачивая головы. Алексей встал и вымыл освободившуюся посуду. После этого он вывез своего подопечного в коридор и, поправив носки на его ногах, обул. Всё это время Андрей буравил суровым взглядом макушку медбрата. Они вышли из дома и пошли вдоль реки, по которой скользили игривые блики солнца. Здесь, почти в пригороде, воздух был намного свежее, а оживлённые звуки транспорта остались далеко, за спальным районом. — Остановись здесь, — вдруг сказал Кирсанов. Алексей послушался. Остановился, развернул кресло так, чтобы Андрей мог смотреть на реку. И тот смотрел. Изредка моргая, мыслями он унёсся куда-то очень далеко, в прошлое. В тёплый майский день, когда он со своим лучшим другом Генкой резвился в воде, устраивая безумный плеск. Как давно это было. Андрей ловил себя на мысли, что начинает забывать, каково это — ходить, бегать, ощущая приятную усталость в ногах. Куда больше ему хотелось бы забыть всю свою жизнь до интерната. Потому что так не должно быть. Не должно быть этих «до» и «после». Андрей. Сколько мне тогда было? Семнадцать, кажется. Мы с Геной боролись на мелководье и устроили настоящую водную бурю. Тогда мы ещё не знали, что скоро разлучимся навсегда. Оба ушли в армию, а потом его направили на Север. Больше мы не виделись. До сих пор не знаю, что с ним стало. Но самое странное то, что мне уже неинтересно. Мне всё равно. А на что мне, собственно, не всё равно? Жизнь и окружающие люди перестали иметь хоть какое-то значение. Я повидал столько дерьма… Господи, сколько же дерьма я видел. Одинокие, больные, всеми брошенные и забытые люди заперты в интернате, с видимостью обычной жизни. На самом деле это те, кто никому не нужны. Но они не всегда были такими. Гусь воевал в Афгане. Лишился обеих ног. Это был образованный, умный, крепкий мужик. Мы как-то сразу нашли с ним общий язык. Он был в звании майора. Многое повидал. Вытаскивал товарищей из пекла, умирал, но оставался жив. Он любил повторять, что родился в рубашке. Вернувшись с войны, Гусь узнал, что теперь, будучи инвалидом, он не нужен жене. Бомжевал, пел песни под баян в переходах, пока случайно шедшая мимо девушка из органов опеки не заинтересовалась героем войны. Она похлопотала, чтобы одинокого и никому не нужного инвалида определили в интернат. Ему был сорок один год. Инвалид… Вот и слово мне нашлось. Нашлось давно, да всё никак не отпускает. И самое страшное то, что я больше не хочу встать с кресла. Я ничего не хочу.

***

Алексей медленно развернул кресло и они пошли дальше. Кирсанов недовольно жмурился от солнца, Одинцов поглядывал по сторонам. Он не любил жару, но поблизости не было тенька.  — Андрей? Кирсанов? — раздался удивлённый голос. Одинцов увидел стоящего перед ними мужчину средних лет. Тот смотрел на сидящего в кресле со смесью удивления и жалости. — Господи, тебя не узнать! — добавил он и подошёл ближе. — Вы ошиблись, — процедил сквозь зубы Кирсанов, пристально глядя перед собой. — Андрей, Андрюха… — начал было тот с нескрываемым чувством. — Едем домой! — рявкнул брюнет. — Живо! — Извините, — негромко сказал Алексей, обращаясь к незнакомцу. Развернув кресло, он повёз Андрея домой. Дома он снял с мужчины обувь, завёз его в гостиную и помог пересесть в кресло. Включив телевизор, вручил пульт. Кирсанов неровно дышал, широко раздувая ноздри и поджимая губы. Становилось понятно, что он напряжённо думает о встрече, что произошла несколько минут назад. Одинцов решил не нарушать молчание. Оставив мужчину один на один со своими мыслями, он ушёл на кухню и стал наводить порядок. Обычно это помогало ему переключиться, развеяться. Ранее ему не доводилось жить под одной крышей с тяжелобольными людьми. Одно дело — навещать их, сидеть возле них несколько часов в день, а вот жить — совсем другое. Мрачность, всепоглощающая бессловесная тяжесть Кирсанова невольно действовали на мужчину. Да и могло ли быть иначе? В дверь позвонили. Алексей отложил полотенце, выключил воду и пошёл открывать. Пришедшим оказался Федотов. — Добрый день, — улыбнулся старик, снимая с глаз солнцезащитные очки. Он впервые появился в этой квартире с тех самых пор, как нанял Одинцова. И Алексея это немного насторожило. — Добрый день, — ответил он. — Ну, как мой племянник? — поинтересовался Юрий Александрович, проходя в гостиную. Андрей перевёл хмурый взгляд на дядю. — Всё в порядке? Поскольку Кирсанов промолчал, Одинцов ответил вместо него: — Да, всё в порядке. — У меня для вас приятная новость, — сказав это, старик вытащил из карман пиджака яркий красно-синий конверт и бросил его на журнальный столик. — Вы едете на море. Санаторий, юг, пляжи — всё это благотворно скажется на твоём самочувствии, я уверен, Андрюша. Брюнет помрачнел ещё сильнее и перевёл тёмный взгляд на экран телевизора. Одинцов почесал кончик носа и поймал на себе взгляд Федотова. Того ничуть не смущало и не обижало поведение Андрея. Они вышли в коридор. — Ему надо отдохнуть, — пояснил старик. Алексей кивнул и осторожно спросил: — Скажите, а его мать… почему она не приходит? — Зачем ей приходить, если она его самолично сдала в интернат? — ухмыльнулся Юрий Александрович и надел очки. — Она живёт здесь, в нашем городе? — Да. Одинцов ничего не ответил. — Я бы хотел, чтобы он перестал чувствовать себя настолько одиноким. Но не знаю, получится ли у меня. Остаётся только надеяться, что да. Ладно, всего хорошего, Алексей. И удачного отдыха, — сказав это, Федотов едва заметно улыбнулся и вышел из квартиры.