Опоздавшие к лету

Ехать ночью в поезде — какое-то особое волшебство. Холодный лунный свет изредка мелькающий на станциях фонарей быстро ползёт по купе, на короткие мгновения освещая стены, лица, руки, вещи. Поездки на поезде ассоциировались у Одинцова с детством. Каждое лето он вместе с родителями и братом ездил на море, иногда в Сочи, иногда в Анапу. Алексей никогда не забудет то светлое чувство ожидания, когда вот-вот, на днях должен был состояться отъезд, а отец внезапно приносил билеты. — Достал! — довольно улыбался он. И мать радостно смеялась — она обожала море. А они с братом были готовы прыгать до потолка, представляя, какое светлое счастье с запахом морского бриза их ждёт. А ещё поездка на поезде! Это отдельное приключение. Стоишь в коридоре вагона, смотришь в окно, а за ним мелькают леса, поля, одинокие станции, мимо которых проскакивают поезда, словно их вовсе нет, но они есть, и в них всё ещё пульсирует жизнь… Когда ехали мимо Волгограда, Родина-мать внушала мальчикам истинный ужас. Такая огромная, с открытым ртом и поднятой рукой… Казалось, она где-то поблизости, вон там, за лесочком. Когда отец сказал им, что на самом деле памятник находится довольно далеко, на Мамаевом кургане, братья долго не могли прийти в себя от потрясения. Приятно было вспоминать счастливую улыбку матери и то, с каким мечтательным, мягким лицом она делала бутерброды и чистила отварные яйца по утрам. Но это было давно… Увы, очень давно. Ветер унёс те прекрасные дни, оставив лишь воспоминания о них. В какой момент всё начало тускнеть? Сейчас уже и не вспомнишь. Просто попойки отца становились всё чаще, а нервы матери в отношении своего супруга, всё тоньше. Всё достигло своего апогея, когда Алексею было лет двадцать пять. Мать избивала отца, поливая его последними словами, припоминая все его ошибки и называя алкоголиком. Скандалы стали нормой жизни. А потом они разошлись. Не развелись — просто разъехались. И теперь, глядя на не отлипающего от бутылки отца, Алёша не мог поверить, что это тот же человек, который любил модничать и всегда выглядел эффектно, покупая у спекулянтов хорошие голубые джинсы. От него всегда пахло импортным одеколоном, он улыбался и был счастливчиком. Тогда у него была хорошая должность, а теперь он пропивал всю пенсию, имел кучу долгов и сдавал бутылки. — И нравится тебе всем этим заниматься? Голос, звучавший будто из другого времени и другой жизни, заставил Одинцова вздрогнуть и сморгнуть. Оказывается, он лежал лицом к окну и пристально смотрел в потолок. Кирсанов, который, наоборот, находился ногами к двери, мог заметить, что его «сиделка» впал в ступор. — Чем? — спросил Алексей севшим голосом и тут же кашлянул, повторяя уже нормально: — Чем заниматься? — Возиться с убогими, — ядовито ответил Андрей. Алексей перевёл на мужчину рассеянный взгляд. Карие глаза даже в полумраке купе прожигали сильными эмоциями. О, сколько всего в них было! Злость на себя и всех, неприятие, усталость, боль, ироничность… — Я вожусь с нуждающимися, а не убогими, — мягко произнёс Алёша. — А я не нуждаюсь. — Ваш дядя считает иначе. — Он ничего не знает. Одинцов медленно сел и мотнул головой. Русая чёлка приподнялась и упала.  — Хотите чаю? — поинтересовался он. — Нет. И не уходите от ответа. — А какой был вопрос? — Почему вам нравиться возиться с уб… с нуждающимися? — неприятно улыбнулся Андрей. — Это моя работа. Мне всегда хотелось приносить пользу, — задумчиво ответил Одинцов. — Пользу можно приносить по-другому. Например, изобретать вакцины от тяжёлых заболеваний. Но ты подтираешь жопы немощным и приносишь им бульончик. Ты… извращенец? — обычно приятный голос Кирсанова подрагивал от ярости и язвительности. Алексей ничуть не смутился и это явно задело Андрея. Тот едва заметно улыбнулся, где-то даже печально. Посмотрев в окно, Одинцов на миг закусил нижнюю губу, а потом заговорил: — Так получилось. Я считаю, что это не я нашёл призвание, а оно меня. Началось с того, что выяснилось, что соседская сиделка избивала Ольгу Леонидовну. У этой бабушки была полная немощность, она еле ложку держала. И сиделка выходила из себя, орала на неё и била. Это выяснилось случайно, с помощью скрытой камеры. У Ольги Леонидовны была дочь, которая работала на железной дороге и подолгу отсутствовала в рейсах. Я предложил ей свои услуги. Совершенно безвозмездно. Мы с внучкой Яной чередовались. Мне нравилось приносить пользу этой хрупкой и старой женщине. Мне было её очень жаль. И когда пришло время выбирать профессию, я решил стать медицинским работником, который помогал бы тем, кто нуждается в помощи. Дело ведь не только в подтирании жопы, как вы выразились. Всё, что я делаю, не ограничивается этим… Кирсанов долго смотрел на медбрата, а потом медленно закрыл глаза. Кто рядом с ним? Уж не святой ли? Нет, конечно, он знал, что есть такие люди, но лично не сталкивался. Сглотнув, Андрей слегка нахмурился. Он слышал, как Одинцов встаёт и выходит из купе, звеня ложками, пустившимися в танец в гранёных стаканах. И вдруг в сознании медленно всплыло воспоминание… «С приходом Перестройки в закрытой сочинской клинике «Наус» проводится процедура эвтаназии. Стоимость…». Цену брюнет не помнил. Но это были доллары с нулями на конце. Возможно, для дядюшки такая сумма не проблема. Если, конечно, не говорить, на что она пойдёт. И вдруг стало спокойно, пусто и слишком бело. Словно эмоции стёрли, закрасили белой краской. Зато это был реальный шанс всё закончить. Это его спасение. Он должен сделать эвтаназию.