Опоздавшие к лету

Жизнь — это всегда какая-то борьба. Борьба с другими людьми, с обстоятельствами, с самим собой. Каждый находит своего «врага». У каждого своя война. По крайней мере, именно так всегда считал Алексей. Он слышал, что некоторые живут ради счастья, удовольствия и развлечений, но понимание этой философии было ему недоступно. Вся его жизнь каким-то странным образом строилась вокруг помощи другим. И далеко не всегда это приносило деньги, на которые можно было прожить. Бывало, что он просиживал сутками возле тяжело больного человека и не получал за этого никакого достойного дохода. Бывали времена, когда ему нечем было платить за квартиру и не на что покупать еду. В двадцать лет, получив диплом медбрата, Алёша устроился в городскую больницу, в хирургическое отделение. Работа ему нравилась, потому что у молодого человека было полное ощущение того, что он делает доброе дело. Так продолжалось порядка двух лет. Одинцов уже жил отдельно и считал себя человеком вполне самостоятельным. Но однажды тёплым летним днём Алексея вызвал заведующий отделением и сказал, что его товарищ просит подкинуть ему «толкового парнишку» для работы в хосписе. Видимо, Борис Антонович видел, что Алёша с удовольствием выполняет свои обязанности, и решил предложить место именно ему. Платить обещали вдвое больше. Тогда Алексей по наивности принял это за карьерный рост — согласился. Сказать, что он попал в адово пекло — это ничего не сказать. Смотреть на человека, который медленно умирает, понимать, что это действительно конец, что, скорее всего, он уже никогда не покинет эти белые стены — «удовольствие» не для слабонервных. Крики от боли, бормотание во сне, хождение в туалет «под себя», и бледные истощённые лица, костлявые тела, кости, обтянутые кожей… Но самое главное — все пациенты умирали. В хоспис обычно попадают люди, которым, по прогнозам врачей, остаётся не больше года. Именно там Одинцов в полной мере столкнулся со смертями, болью, страданиями и… одиночеством. Странно было думать, что когда этот человек-скелет, прикованный к койке неизлечимой болезнью, жил, радовался, любил. У него была семья, были близкие люди. А теперь он один и встретит смерть в одиночестве, без родной руки. Но человек ко всему привыкает. Даже к чему-то гадкому и отвратительному. И Алексей не стал исключением — привык. Он проработал в хосписе три года и знал о паллиативной помощи, пожалуй, всё. Потом был дом престарелых, который казался чуть ли не санаторием в сравнении с прежним учреждением. Большинство постояльцев были просто старыми и одинокими людьми, которые жаждали общения. Одинцов прикипел к деду Васе. Он часто слушал его фронтовые рассказы. Старик находился в совершенно здравом уме и поимённо помнил своих боевых товарищей, своего командира. В дом престарелых его сдала дочь, которой совершенно был не нужен еле передвигающийся отец, когда надо мужчин приводить в однокомнатную квартиру. И когда Василий Иванович умер, Алексей не сдержал слёз. А умер он у него на руках. И этот момент медбрат часто прокручивал в голове, лёжа ночью в кровати и силясь уснуть. Бессонница стала его частым компаньоном. Но с приходом Перестройки дом престарелых был закрыт, его постояльцы расселены по другим учреждениям, а Одинцову пришлось искать новое место. Именно тогда на него вышла знакомая той самой Яны и по рекомендации предложила работу сиделки. Сиделка-мужчина — звучит странно, но из песни слов не выкинешь. Алексей согласился, да и деньги предлагали неплохие. Правда, со временем он всё чаще стал задаваться вопросом: «Я работаю за идею или ради денег?». И всё чаще понимал, что за идею. Он готов был отдаваться работе, на которой платили копейки, лишь бы ощущать, что приносит пользу и облегчает чью-то жизнь. Он сам не понимал, зачем ему это было нужно. Так всё и крутилось: то более доходное место, то откровенно нищенское существование. И вот не так давно ему предложили место сиделки рядом с парализованным, ещё молодым мужчиной. Андрей. Забавно, как всё меняет один несчастный случай, в сущности, глупая случайность. Ещё вчера ты можешь быть на вершине, а уже завтра стать инвалидом, прикованным к креслу или койке. Думал ли я когда-нибудь, что со мной случится подобное? Нет, конечно. Все эти негативные вещи, равно как и смерть, всегда случается с кем-то там, с другими, но не с тобой. Хорошо помню тот день, когда мне сообщили о том, что я больше не смогу ходить. Я лежал и пялился в потолок, стараясь осмыслить услышанное. Пять суток ко мне никто не приходил, а потом появилась мать. Мне хотелось её сострадания. Пусть это звучит как-то незрело, по-детски, но мне очень хотелось её поддержки, будто бы мне снова десять лет и я упал во время игры с друзьями во дворе, разодрав колени. Но вместо поддержки и тёплых слов я увидел в её глазах скорбь и… неприятие. Словно она меня уже похоронила. Или, может быть, думала: «Лучше бы он умер». Я стал для неё овощем. И она быстро избавилась от меня. Вслух она ничего не сказала, кроме: «Бедный ты мой», а на следующий день пришёл брат и стал толковать что-то об опекунстве, а потом он ушёл и больше не приходил. Я валялся в больнице, кажется, целую вечность. Меня никто не навещал. А когда пришло время выписки, ко мне пришли двое из социальной поддержки и перевезли меня в интернат. Оказалось, мать и брат всё оформили. Теперь я должен был жить в нём. Не буду говорить высокопарные речи о том, что я понимаю своих родственников и бла-бла. Я их не понимаю и не хочу понимать. Но даже если когда-то пойму, то не смогу простить. И не прощу. С того времени я не живу, а просто существую. Не вижу никакого смысла в своей никчёмной жизни. Все дни одинаковы, убоги и пусты. Дядя пытается помочь мне, но мне не нужна помощь. Мне нужно всё это закончить, я не хочу продолжать быть обузой, которой нужна сиделка. Эвтаназия — это нестрашно. Ты просто засыпаешь, и всё. Так почему бы не уснуть? Осталось только придумать предлог, зачем мне понадобились столь большие деньги. Это должно звучать убедительно, чтобы дядя раскошелился, ничего не заподозрив.

***

На одной из станций Одинцов купил пирожки с картошкой. Кирсанов мрачно смотрел на сидящего напротив медбрата и жевал. За окнами мелькали южные деревья, солнце беспощадно палило, накаляло стекло и вагон. Скоро покажется море. Скоро они сойдут в курортном городке и Алексей повезёт его к воде. В кресле. Как какого-то жалкого старика. — Тебе сколько лет? — вдруг спросил брюнет. — Тридцать три. А вам? — охотно ответил Одинцов. — Тридцать восемь. И сколько ты занимаешься… всей этой благотворительностью? — Если официально, то с двадцати, — Алексей сделал глоток чая, ложка, покоящаяся в стакане, упёрлась ему в щёку. — Что ты думаешь о праве на смерть? — понизив голос, поинтересовался Кирсанов. — Вы имеете в виду эвтаназию? — уточнил медбрат. — Да. — Сложный вопрос… Наверное, человек имеет право решать, жить ему или нет. Но ведь кто-то должен её совершать, эту эвтаназию, получается, должен убивать человека, пусть даже тот и хочет умереть, — лицо Алексея приняло озабоченное выражение. — Человек не решает, рождаться ему или нет. За него уже всё решили. И так всю жизнь — нужно плясать под чью-то дудку, — злобно произнёс Андрей, скрипнув зубами. — В этом есть какая-то философия. — В этом вся суть человеческого бытия, — ухмыльнулся брюнет и отправил в рот остаток пирожка. — А почему вы спрашиваете? — в голосе Одинцова звучало напряжение. — Просто так. Интересно твоё мнение, ты ведь человек, который полжизни провёл с больными и калеками, — не без язвительности ответил Кирсанов. Алексей пристально посмотрел в лицо собеседника, но то оставалось непроницаемым. — Ты жалеешь меня, да? Только говори правду, — не сказал, а выплюнул Андрей. — Нет, не жалею, — тихо ответил медбрат. — Врёшь же. — Нет. — По глазам вижу, что жалеешь. Ты жалостливый, — сказав это, Кирсанов посмотрел в окно. Ярость так сильно сковывала душу, что хотелось дать кому-нибудь в морду. — Я не жалею вас, я вам сочувствую — это разные вещи, — спокойным, мягким голосом отозвался Алёша. — О да. Ты ведь, наверное, только со стариками возиться привык, а тут я, в полном расцвете сил, прикованный к креслу… Думаешь: «Бедный парень. Вот влип-то. Жалко его, такой молодой», — откровенно плевался ядом Кирсанов. — Я так не думаю, — со строгими нотками ответил Одинцов. — Так вот, не жалей меня, понял? — резко повернувшись, Андрей вперил мрачный и невыносимо тяжёлый взгляд в лицо Алёши, будто не слыша его. — Ты лучше себя пожалей. Всю жизнь выносишь чужие утки, тратишь молодость на убогих и стариков, получая гроши за свою никчёмную работу. Уж не обессудь, но подобной чушью занимаются только неудачники, а я имею высшее образование, у меня была великолепная работа. И, знаешь, я даже рад, что познакомился с тобой. Теперь я знаю, что лучше быть инвалидом, прикованным к креслу, чем заниматься тем убожеством, которым занимаешься ты, неудачник. На секунду в купе повисло молчание. Алексей слегка кивнул, почти незаметно и, быстро поднявшись, вышел из купе. Плавно задвинулась дверь. За окном замелькали каменные дома города, а это означало, что скоро поезд прибудет на станцию.