Опоздавшие к лету

Когда Одинцов вернулся в купе, Кирсанов уже спал. Ну или делал вид, что спит, отвернувшись к стене. Раздевшись, Алексей лёг на свою полку и закрыл глаза. Размеренный стук колёс успокаивал, и скоро медбрат погрузился в сон. Утро началось с растворимого кофе и бутербродов с батоном и копчёной колбасой. Ели в гробовой тишине. Кирсанов казался ещё более хмурым, нежели вчера. Сосредоточенно жуя, он смотрел в стол, ни разу не подняв взгляд на Алексея. За окном уже тянулся воздушный, нежно-синий атлас моря. Одинцов снова испытал прилив исступлённой ностальгии. Было страшно даже подумать, как давно он вместе с родителями и братом плескался в тёплых, но освежающих волнах, валялся на солнце, ел вяленые бананы, которые отец покупал у одного и того же уличного продавца. Время буквально сыпалось сквозь пальцы, как песок. Алексей не собирался первым нарушать тишину. И дело было вовсе не в обиде или гордости — он знал, что не стоит быть назойливым с больными людьми, которые раздражаются по самому незначительному поводу. В конце концов, он здесь для того, что помогать Кирсанову, а не развлекать его беседами. Они отправились в гостиницу «Чайка». Алексей молча помогал Андрею сесть в такси. Лицо того буквально заалело от злости, ведь на них с любопытством посматривал водитель. Медбрат кожей ощущал, что Кирсанов хочет поскорее убраться с улицы, ему, видимо, казалось, что все пялятся на него. Номер был просторным, состоящим из двух комнат. Оставив Андрея принимать душ, Алексей пошёл на улицу искать междугородный телефонный автомат, дабы позвонить дяде Кирсанова и сообщить, что они доехали успешно. Вернувшись в гостиницу, Одинцов принял прохладный душ и переоделся в белую футболку и узкие бежевые штаны. Очень лёгкие, почти полупрозрачные. Когда он, влажный, вышел из ванной комнаты в этой одежде, Кирсанов как-то странно посмотрел на него — Алексей это отчётливо заметил. Ужасно не хотелось разговаривать, но пришлось. — Заказать обед сюда или хотите в кафе? — спросил он. — Поехали в кафе. Но сперва к морю, — тихо ответил Андрей. Его чуть влажные волосы блестели, а сквозь их темноту проглядывали несколько седых волос. Мужчина казался серьёзно потрёпанным жизнью. Да и неудивительно — поживи столько лет в интернате… Когда они добрались до пляжа, солнце уже маслянисто подкатывалось к линии горизонта, что сливалась с морем тонкой голубой лентой. Хотелось молчать и думать о вечном. Все обиды, вся суета вдруг показалось пустой нелепицей. Ничего не будет, всё закончится, уйдёт и горе, и счастье, а оно, это волнующее и волнующееся море, останется. Оно будет всегда. Думая об этом, Одинцов смотрел на тихо покачивающиеся на горизонте тёмные носатые корабли. Они почти не двигались, или же казалось, что нет. Кирсанов пристально смотрел на то, как садится южное солнце: красиво, пышно, величественно и кроваво. Закат был такой алый и яркий, что глядеть на него можно было только затаив дыхание. Контраст красного конфитюра неба и синей морской воды ослеплял своей изысканностью. Андрей сморгнул, на его лицо попали нежные капли бриза. Казалось, они звали мужчину к себе, предлагая поиграть и понежиться. Как жаль, что он не мог встать с проклятого кресла… — Не хочется уходить отсюда, — тихо сказал Кирсанов, словно обращаясь к самому себе. Одинцов медленно перевёл взгляд на Андрея. — Когда смотришь на подобные вещи, кажется, что в этом мире ещё не всё потеряно, — задумчиво добавил брюнет. — О чём вы? — А ты не знаешь, что этот сраный мир давно прогнил? — Кирсанов грустно ухмыльнулся, не глядя на медбрата. — Прогнили некоторые люди, но не все ведь. — Ты чёртов идеалист. — Возможно. — Странно… — Кирсанов склонил голову набок, любуясь закатом. — Почему я раньше так редко смотрел на небо? Алексей почему-то вздрогнул от услышанного, кожа пошла мурашками. На юге темнеет быстро, стремительно. И вот уже алость сменяется густым фиолетом, многие уходят с пляжа, но кто-то только приходит, чтобы насладиться выпивкой на остывающем песке и поплавать, возможно, даже голышом. — В ресторан, — тихо и устало сказал Кирсанов. Одинцов встал, отряхнул зад от песка и повёз мужчину вдоль моря, а затем вывез на дорожку, что тянулась от пляжа к открытым кафе. Они заняли столик в самом первом заведении. Вид на подёрнутое вечерней поволокой море был впечатляющ и волнующ. Подошла официантка, держа наготове ручку и блокнот. Кирсанов заказал эскалоп с картошкой, Одинцов — свиное рагу с рисом. Негромко лилась приятная музыка. Кажется, блюз. За столиками тихо переговаривались парочки, нежно улыбаясь друг другу, ведь атмосфера так располагала к романтике. Только Андрей и Алексей выглядели напряжёнными и явно были лишними на этом празднике жизни и любви. — У тебя есть кто-нибудь? — вдруг спросил Кирсанов, с ухмылкой глядя на медбрата. — Нет, — просто ответил тот, покручивая в пальцах зубочистку. — Неудивительно. Алексей вопросительно посмотрел на Кирсанова и тот насмешливо пояснил: — Ты слишком занят выносом уток за калеками. Одинцов ничего не ответил, спокойно посмотрев на такое же спокойное небо. Зажигающиеся на его полотне звёзды казались холодными и острыми. Их белый свет завораживал. — Наверное, ты ещё и веришь в любовь. Я угадал? — голос брюнета всё больше наполнялся ядом. — Верю. — Зря. Это как верить в Деда Мороза. — Может, просто вы её не встречали? Вот и не верите, — миролюбиво произнёс Алексей и посмотрел в тёмные и такие колючие глаза. — Отчего ж? Была, встречал, — на лице мужчины отразилось что-то странное и будто бы ожесточённое. — Любил я одного человека, всё шло просто идеально. Любовь, морковь, планы на будущее, сожительство, а потом… потом коляска и неработающие ноги. Тогда и закончилась эта твоя блядская любовь. Он даже не пришёл в больницу, когда узнал, что я не смогу ходить. У Одинцова почти физически заболело сердце. Он пристально смотрел на Кирсанова. — Ты думаешь, люди способны любить уродов или калек? Нет. Максимум — терпеть из-за жалости, — голос Андрея был пропитан жирным цинизмом, и лицо было ему под стать. — Вы долго были вместе? — тихо спросил Одинцов. — Два с половиной года. — Оу… немало. — Оказывается, недостаточно, чтобы хотя бы объясниться, проститься по-человечески. Вот тебе и людская чистота, вот тебе и великая любовь. Если ты когда-нибудь станешь калекой, то в полной мере поймёшь, о чём я говорю, но не сейчас. Тяжелобольные никому не нужны, если речь о любви. Никому. Принесли заказ. Алексей начал есть, не переставая думать об услышанном. Не хотелось ему верить, что есть люди, которые способны так просто бросить того, с кем прожили большой отрезок времени, с кем связывало общее прошлое. — Вижу, я шокировал тебя, — ухмыльнулся Кирсанов, беря бокал с красным полусухим вином и делая глоток. — Да, есть немного, — кивнул тот. — Наивняк. — Вспомнил слова матери. — Какие? — Самое страшное предательство — предательство любви. Некоторое время они смотрели друг на друга, а потом продолжили есть. Больше никто не проронил ни слова. После ужина Андрей сказал, что хочет остаться внизу и подышать воздухом. Алексей хотел бы искупаться, но решил, что сперва отдохнёт. — Приду, когда насмотрюсь на эту красоту, — глядя на россыпь звёзд над морской водой, произнёс Кирсанов. — Хорошо, — ответил Одинцов. Немного помявшись на месте, он ушёл в гостиницу. Подождав несколько минут, чтобы убедиться, что Алексей не вернётся, Андрей поехал к морю. Когда он пару часов назад любовался морем и закатом, ему пришла в голову прекрасная мысль — утопиться. Бесплатно и надёжно. И от понимания того, что скоро всё закончится, было и грустно, и сладко. Жаль, что больше не увидеть такого заката и прекрасных острых звёзд, что светят дальним маякам и, конечно же, одиноким людям. А кому-то даже указывают путь.