Опоздавшие к лету

Почему, когда решаешь умереть, мир вдруг начинает казаться невообразимо красивым? Это тёмное бархатное полотно неба, эти острые яркие звёзды, которые, стоит взять их в ладонь, непременно порежут кожу до крови. И сладко-солёный запах моря напоминает о чём-то далёком, почти забытом, но всё ещё сидящем на глубине души, как мелодия когда-то услышанной песни. Андрей никогда не цеплялся за жизнь. Он воспринимал её как нечто само собой разумеющееся. У него было всё для того, чтобы чувствовать себя комфортно. Кто бы мог подумать, что один глупый случай, одна нелепая трагическая случайность разрушит абсолютно всё, что создавалось и строилось годами. Кирсанов подъехал к самому краю понтона. Море мягко звало его в свои объятия, шепча колыбельную. Хотелось, забыв обо всём, опрокинуться в воду. Вместе с креслом, чтоб уж наверняка. Поблизости никого не было, так что до сладостного вечного успокоения оставался всего один шаг. Мужчина посмотрел на небо. Россыпь ярких звёзд мерцала, как драгоценные камни. Вобрав в лёгкие побольше воздуха, Андрей наклонился к воде и вдруг в подрагивающем тёмном отражении увидел себя в возрасте двадцати лет. Успешный, улыбчивый, пышущий здоровьем, с задорным блеском в глазах. Пред ним были открыты все дороги. Жизнь обещала счастье, обещала прекрасную сказку, которая никогда не кончится. Но… Счастье длилось гораздо меньше, чем вся жизнь. Да и жизнь, по большому счёту, была идиотской. Всё время гнался за чем-то. Сперва за образованием, потом за деньгами и престижем, боялся быть хуже сокурсников, которые неплохо устроились в жизни. Что ж, он всего достиг. Даже бывал в Европе, что не мог себе позволить ни один из его приятелей. Жизнь была шоколадом. Но каким-то… идиотским. Кирсанов горько ухмыльнулся своему юному отражению. Как странно кончать с собой, даже не думая о матери или брате. К чёрту их. Это только в мелодраматических фильмах и слащавых книгах родители всегда любят своих детей и искренне желают им счастья, а в жизни всё по-другому. Иногда здесь можно ощутить родство по отношению к совершенно чужому человеку и абсолютно не знать того, с кем прожил всю жизнь. Пока Кирсанов был успешен, он был нужен матери, брату, друзьям, своей «половинке». Став калекой, он сразу же оказался на «свалке». Вот она, хвалёная «любовь к ближнему». Андрей усмехнулся, продолжая смотреть на своё юное отражение. В сущности, он и сам мало задумывался о любви, дружбе, привязанности и сострадании. Он никогда не мыслил в этих категориях. Хороший секс и удобство — это любовь. Хорошая выпивка в компании и возможность похвастаться перед друг другом очередной победой — это дружба. Нежелание терять то, в чём комфортно — это привязанность. А сострадание — это лишние сопли. — Совсем не боитесь смерти, молодой человек? Андрей от неожиданности чуть было не рухнул в воду. Судорожно вцепившись в подлокотники кресла, он подался назад. Незнакомец торопливо добавил: — Простите, я напугал вас… С этими словами он подошёл ближе, и Кирсанов смог развернуться к нему. Сердце, на стыд Андрея, испуганно колотилось в груди. Собирается утопиться и испугался, что рухнет в воду! Идиот! Мужчина ругал сам себя. — Простите, — повторил незнакомец и слабо улыбнулся. — Да ничего. Я не испугался, — как можно равнодушнее сказал брюнет. — Меня зовут Леонид Куликов. А вас? Кирсанов представился. — Хорошая сегодня ночь. Такая звёздная, — человек посмотрел на небо. Он был седовласым и худым. В его тощем теле, казалось, почти не было сил. — В последнее время я всё чаще смотрю на небо, знаете ли. Близость смерти заставляет любить мир с удвоенной силой. — Близость смерти? — переспросил Андрей. — Не понимаю. — Мне осталось немного. Врачи говорят, не более месяца. Я бросил всё и приехал на море, сюда, где когда-то давно пообещал ему, что обязательно вернусь, — чуть улыбнулся Куликов. — Ему? Морю, что ли? — Да, именно! — Романтично, — ухмыльнулся Кирсанов. — Возможно… — и снова взгляд на небо. — И вы совсем не боитесь смерти? — Знаете, когда я думал, что смерть — это что-то далёкое, абстрактное, что случается с другими, я частенько говорил себе: «Умирать не страшно». Иногда даже хотел покончить с собой, — Леонид горько улыбнулся и вяло махнул рукой. — Какой же я был кретин. — Почему? — Мир прекрасен. И жизнь тоже. От неё нужно брать всё-всё, а помереть всегда успеется. Вы только взгляните на это море, какое оно синее-синее, какое дивное, а эта белая пена? А небо! Звёзды! Ах, когда смотрю на них, у меня кружится голова, — с восторгом произнёс Куликов, обводя взглядом окрестности и вдыхая воздух полной грудью. — На том свете такого нет, я уверен. — Почему вы не захотели провести остаток своих дней с близкими? — Андрей ощутил, как по спине бегут мурашки, но не мог понять, почему. В горле возник ком. — У меня никого нет, — тихо ответил Куликов, не глядя на Кирсанова. — Совсем? — Да. — Хреново. — Пожалуй, так и есть. Но, знаете, молодой человек, с другой стороны, так проще. Моя смерть никому не принесёт горя. Я бы не хотел, чтобы близкие мне люди страдали. Впрочем, я лгу, когда говорю, что совершенно одинок. Есть кое-кто, кому я нужен, и кому понадобится забота после моего ухода. — И кто же это? — Пёс. Я приютил его несколько месяцев назад. Возвращался домой, шёл дождь, увидел щенка, который одиноко сидел на асфальте. Подобрал. Так мы и подружились с Сёмой, — Куликов говорил о собаке с большой любовью. — Но мне больно осознавать, что после моего ухода он, быть может, снова окажется на улице. Я ищу ему хозяев, но пока тщетно. Кирсанов посмотрел на небо. Ему показалось, что одна из звёзд подмигнула. Ночь дышала солью и морскими рассказами о дальних странах, о солнце, румяных персиках и редких южных специях. Мир хорош. Многообразен. Мир ужасен. Примитивен. Кирсанов не знал, чему из этого верить. — Андрей, быть может, вы приютите Сёму? — вдруг спросил Куликов. — Он прекрасный, добрый пёс. Очень послушный. Будет верно и преданно вас любить. — Боюсь, что нет. Не смогу, — холодно ответил Андрей. — Жаль, это была бы прекрасная ночь, чтобы всё закончить, — почти неслышно прошептал Леонид. — Что? — испытывая раздражение и какое-то странное, непонятное чувство, спросил Кирсанов. — Ничего, так, пустяки, — слабо улыбнулся мужчина. — Всего доброго. — Вы так молоды и красивы. Счастья вам, — с необычайной теплотой произнёс Куликов, глядя в спину уезжающего с понтона Андрея. Когда тот подъезжал к отелю, с гостиничного крыльца легко сбежал Одинцов. — Откуда вы едете? Где вы были? — встревоженно спросил Алексей, рвано дыша. — Неважно, — хмуро ответил брюнет. — Я хочу спать. Идём в номер. Чёрт знает что, но этот странный Леонид почему-то никак не шёл из его головы. И эти прощальные слова… Почему Андрей снова и снова прокручивал их в мозгу, лёжа в кровати и не чувствуя даже слабых признаков сонливости?

***

Утром, после завтрака, Одинцов повёз Кирсанова к морю. Тот был особенно мрачен, молчал. Алексей, как обычно, не стал лезть к нему с разговорами. У понтона, на котором прошедшей ночью Андрей познакомился с больным стариком, столпились люди. Тогда брюнет нарушил молчание и велел подвезти его ближе. — Господи, как же так, как же так… — причитала одна женщина. — Ужасно… Всегда боялась утопленников. — Он ведь собачку мне свою оставил. Запланировал убиться. Милый пёсик, но муж как узнал, накричал, мол, куда нам ещё один… Люди немного расступились, и Кирсанов увидел чуть посиневший мокрый труп. Тот лежал на песке. Это был Куликов. Андрей сглотнул. Получалось, что этот человек тоже пришёл покончить с собой, но сперва ему было важно найти нового хозяина для пса. И он его нашёл. Точнее, её. Когда Кирсанов уехал, тот, спустя какое-то время, утопился. Думая об этом, Андрей ощутил, как холодеют руки. И не понимал, почему. Почему ему не всё равно? Неужели он ещё цепляется за эту жизнь? И вдруг, удивляя не только Одинцова, но и самого себя, он мрачно обратился к женщине: — Я заберу пса. Отдайте мне его. Та вздрогнула, переглянулась с собеседницей и кивнула: — Хорошо… …Сёма оказался утонаганом. Это такая порода. Только увидев Кирсанова, он выпрямил спину и завилял хвостом. Какое-то время они молча смотрели друг на друга, а потом Сёма вдруг встал, подошёл к мужчине и положил голову на его колено, заглянул в глаза. «Прямо как человек!» — мысленно восхитился Андрей. Впервые за долгое время улыбнувшись, а не оскалившись и не ухмыльнувшись, пусть и погасшей улыбкой, он погладил пса по голове. — Теперь мы будем вместе, — прошептал. — Ты не один.

***

— Как ты думаешь, после смерти есть что-нибудь? — спросил за ужином Кирсанов. Взяв со своей тарелки кусок шашлыка, он опустил руку, и Сёма, сидевший возле стола, с радостью слизал его большим розовым языком. Принялся жевать. — Хочется верить, что да, — задумчиво ответил Алексей, переводя взгляд на мужчину. — Почему? — Как-то страшно допустить, что смерть — это конец, что дальше только пустота. — Как по мне, это лучше ада. Одинцов ничего не ответил. Отведя взгляд в тарелку, он проколол вилкой кусок помидора и откусил от него. Он, как и обычно, выглядел спокойно и собрано. Белая рубашка в голубую клетку и синие джинсы подчёркивали его хорошую фигуру. Кирсанов не раз ловил себя на том, что рассматривает привлекательное тело своего… сиделки. — Однажды на моих руках умер мальчик. Ему было одиннадцать, — нерешительно сказал Алексей, словно не был уверен, стоит ли рассказывать это. — От чего умирают дети? — изогнул бровь Андрей. На Стёпу Алфёрова набросился убийца-наркоман. Ограбив и избив его, он в порыве ярости частично вынул кишечник несчастного, распоров его живот ножом. Одинцов находился с ним днём и ночью, несчастный переживал операцию за операцией. В один из дней, на который была назначена транспортировка пациента в другую больницу, машина не была готова. Тогда Алексей вызвался самолично везти мальчика. В итоге повёз его водитель, а Одинцов был рядом, следил за состоянием Степана. В какой-то момент тот пришёл в себя, шепнул: «Где мама?». Медбрат ответил, что мама ждёт его, что скоро они увидятся. На лице мальчика отразился ужас, должно быть, он вспомнил то, что ему пришлось пережить, а потом губы ребёнка дрогнули, рот приоткрылся. И гримаса ужаса сменилась блаженным выражением, просветлённый взгляд, в котором больше не было мучений и боли, остановился на потолке машины. Он умер с лицом освободившегося мученика. Когда Одинцов закончил рассказ, Кирсанов взял бокал и молча отпил немного вина. Несколько минут он молчал, не зная, что сказать. То смотрел на море, залитое розовым светом закатного солнца, то на Алексея, который медленно мешал вилкой содержимое своей тарелки, погрузившись в тягостные воспоминания. — Ты болеешь душой за людей, — сказал он наконец. — Это плохо? — чуть улыбнулся Одинцов, посмотрев в тёмные глаза. — Не знаю. Я бы так не смог. — И я не знаю, хорошо это или плохо. Но по сути вы были правы, когда сказали, что я неудачник, который всю жизнь выносит утки и подтирает задницы. Я ничего не добился, в отличие от других успешных людей, — совершенно просто, без доли обиды произнёс Алексей. — Я… обидел тебя, — с трудом сказал Кирсанов, который никогда не извинялся. Принципиально. — Нет, вы сказали то, что думали. И, по сути, правду. — Я слишком циничен. Мне не понять, как можно тратить своё время на то, на что тратишь его ты, но… чёрт побери, ты не такой, как другие. И в этом твоя сила. Ты интересен, — Андрей внутренне напрягся, подумав, что это прозвучало слишком двусмысленно. Но ведь он действительно так считает. — Спасибо. Не думал, что вам подобное кажется интересным, — шире улыбнулся Одинцов. — Но если после смерти ничего нет, почему некоторые умирают с просветлённым лицом, словно их коснулась благодать, словно они оказались там, где больше никогда не будет больно? Андрей не знал, что на это ответить. Он никогда не задавался подобными вопросами. Он всегда мыслил рационально, числами и терминами, а не какими-то бездоказательными теориями и сантиментами. Но когда он увидел труп своего неожиданного знакомого там, на песке, внутри что-то щёлкнуло, словно он вдруг познал другую сторону медали. Хотел бы он, чтобы его тоже вот так обнаружили? Нет. Был ли он готов встретиться с тем, что за гранью? Нет. И мужчина начал понимать это только теперь. — Обращайся ко мне на «ты», — Кирсанов приподнял бокал, ухмыльнувшись. — И давай выпьем за это?