Frappuccino
5 декабря 2017 г., 23:28
Чонгук лежит на полу, вытянув руки над головой, а на мордуленции такое сладкое умиротворение, что аж завидно. И если б не вот это умильное выражение лица, то можно было бы подумать, что он спит. А еще можно было бы подумать, что он спит, если бы сверху всю его поверхность ровным слоем не покрывал Тэхён, который тоже вытянулся, растянулся по Чонгуку, уткнулся носом в его ухо, руки переплел над головой с чонгучьими.
— Что вы, блять, делаете? — устав от поисков истины, вопрошает Шуга.
— Коннектимся, не видишь, что ли? — бухтит в чонгучье ухо Тэхён.
И Чонгук бы мог сейчас многое Шуге порассказать: и о том, какое это потрясное ощущение, когда чья-то гладкая кожа скользит по твоей собственной, согревает своим шелком и постепенно впаивается в нее. И о том, как обволакивает чужое живое тепло, как будоражит мурашками, у которых внезапно начинается взаимообмен опытом. И о том, как стук сердец сливается в единый сбитый ритм, когда два неугомонных любящих органа перестукиваются как преступники через грудную клетку.
Чонгук мог бы. Но не станет. Потому что, во-первых, трудно подобрать нужные слова так, чтобы, рассказывая все это, не скатиться до уровня банального, до отвращения влюбленного слюнтяя, а во-вторых, потому что не один орган настойчиво влюбленно перестукивается. Чонгук чувствует чуток пониже еще одну вполне ожидаемую активность, а потому притягивает к себе голову Тэхёна и хрипло выдыхает прямо в ухо:
— В ванную! Быстро!
Тэхён хихикает, всхлипывая, а потом мотает головой:
— Неа! Хочешь — неси!
Смешной… Чонгук еще ни разу в жизни «на слабо» не проигрывал. Поэтому тащит гогочущего как пингвин Тэхёна в охапке в ванную и захлопывает дверь.
— Вот пидарьё! — вздыхает Шуга и улыбается.
За этой улыбкой его и застает Джин.
При Джине обсуждать гомогейство как-то никому не комильфо, поскольку все знают, что драконья осада замка принцессы окончилась ничем, так что вряд ли Джину слишком уж интересны все эти проблемы всех оттенков светло-синего.
— И что, вот если… у парня с парнем… что, все так же точно…? Ну… ты понимаешь… — вдруг рушит напропалую все шугины стереотипы Джин.
Шуга даже теряется чуток от неожиданности.
— Ну… не совсем точно так же… как ты понимаешь… — смущается он, заливая красной румяной краской себе щеки, уши и пару тумбочек неподалеку.
— Дурень, — по-доброму выдыхает Джин. — Я не про секс спрашиваю… а про чувства…
Шуга прощупывает взглядом выражение какого-то грустного интереса джиновых глаз и как-то трогательно улыбается всеми верхними деснами, что у него — признак особо счастливой улыбки.
— Ну… тоже не совсем так… — трет он висок, смущаясь сильнее. — Это ж ведь, вроде как, всегда тайно… всегда запретно… а оттого всегда сокровенно… а значит, только твое, выстраданное и очень ценное.
— Ты говоришь, как гомик, отдаешь себе отчет? — хрюкает себе в улыбку Джин. — Но убедительно.
Шуга встает с дивана и уходит, бормоча на ходу гадости в сторону старшенького. Джин улыбается и констатирует, что, будь он геем, в Шугу бы точно не влюбился.
В темной комнате лицо Чимина, освещенное экраном телефона, как привидение.
— Я тут подумал, если на ММА назовут тебя, я даже смотреть на тебя не буду, — откидывает он решительно телефон и тянет Шугу к себе за штанину.
— Почему? — плюхается на кровать рядом с ним Шуга.
— Меня разорвет от счастья за тебя, наверное, — гладит его щеку тыльной стороной ладони Чимин. — Разорвет, точно!
— Иди ко мне, — притягивает, ловя ладошку, Юнги, и опрокидывает теплое чиминье тело на себя.
Чимин сразу же начинает возиться, как беспокойный кот, устраивается на хёне поудобнее, просовывает коленку между его бедер и облипает как пластырь.
Шуга вглядывается поверх чиминьей макушки в темноту и очаровывается тем состоянием тотального похуй на какое-либо признание, которое разливается по его телу вместе с теплом Чимина.
