Намордник

Так уж повелось, что в структуре всего университета, как это ни парадоксально, филологические факультеты — самые быдланские. Потому что только там, люди уставшие от литера-вы-же-элита-нашего-общества-турной речи, говорят не стесняясь выражений и «без купюр». Бэкхён не думал, что где-то ещё есть такой Кёнсу, который в уродливом своём пуховике нараспашку вваливался бы в аудиторию и с порога орал: - Привет, шлю-ю-юха, - или: - Привет, псина. В зависимости от того, во что Бэкхён был одет. И в зависимости от настроения. Кёнсу вообще человек настроения. Настроение у него стабильное, выражается в желании всех обоссать и сжечь. Бэкхёна он любит за то, что тот такой же мелкий и такой же злой, как падла. - Чё, гном? - говорит он иногда, хотя сам от горшка два вершка. - Сделал домашку по инглишу? А Бэкхён не сделал. Даже не столько потому, что он обленился, а потому что забыл. Слаб на память и на члены в заднице. Такой вот интересный человек. - И что задавали? - What do you remember по пятому юниту. - А. - И Бэкхён успокаивается. - Нихуя я не «ремемба». Кёнсу любит Бэкхёна за то, что он такой простой, и даже когда он сам суёт ему под нос сделанное домашнее задание, мол, на вот, только же переписать осталось, Бэкхён отмахивается и думает, что как-нибудь потом сдаст. На высший балл, разумеется. Единственным, что до сих пор не сдаёт, остаётся коллоквиум, про который Чанёль ему уже напоминал. А потом ещё раз напоминал. Бэкхён как раз наивно собирается открыть лэб-порн, когда ему приходит сообщение: «Готовься на завтра». И ни ответа, ни привета, вот тебе и весь Пак Чанёль. Бэкхён вздыхает и открывает учебник по словообразованию, косясь на ноутбук так виновато, будто он его предал. В голову не лезет ничего, кроме еды. А поскольку Бэкхён жрать не хочет, то там пусто, как в воздушном шаре. Способы словосложения складываются в слово «хуй», которым Чанёль его завтра по лбу отпиздит, если он не сдаст в третий раз. На трансрадиации Бэкхён читает вместо замены корня корнем — «замена парня парнем» и соглашается с мозгом, что это, конечно, очень разумная идея, но бесконечно недостижимая. На контаминации — стопорится на слове «проникновение». Редупликация это вообще что-то страшное. Повторение компонентов. Ебаться-ебаться-ебаться с Пак Чанёлем хочется. Вот и вся редупликация. Голофразис он тоже запоминает на чистом инстинкте. Бён безобразная-грязная-подстилка Бэкхён. Или как там про него говорят. Вообще похуй. Когда он смотрит на часы, те кидают ему в рожу свои ублюдские четыре утра, и уже не хочется не то что лазить по лаборатории порно, жить, блядь, не хочется. Он переваливается со стула на кровать и засыпает с голыми ногами на одеяле и методичкой, валяющейся рядом с подушкой. Будильник вопит мразотным визгом дикой утки, а не «первыми лучами», как обещал ему телефон. Красится Бэкхён на автомате, одевается так же. Он надеется, что такси, которое он вызвал, попадёт в аварию, и кусок от руля, которым обязательно убьёт водителя, отлетит ему в голову. Но такси вообще не приезжает. Ссанина конченая. Поэтому он через лестницу кричит маме, что заберёт «Чоньку-шмоньку», а в жизни Ким Чонина, их водителя, и кидается в гараж. Он уже знает, что то, чем он окрестил Чонина, сложилось при помощи гендиадиса, но на кой чёрт ему это знание, и без него неплохо жилось. Чонин смотрит на него, как на раздавленную по стеклу муху, и молча везёт до самого университета, иногда поглядывая в зеркало назад и встречаясь глазами. Бэкхён показывает ему средний палец. На пару он безбожно опаздывает, зная, что тех, кто опаздывает, Чанёль распинывает на двух деревьях. И когда с размаху впечатываясь в дверь, попадает на пару, на него, красного, со сбитым шарфом и шальными глазами, естественно, все таращатся, как на мессию. Или на дебила. Кто как. Он шепчет: - Простите... - куда-то в сторону стола, на который бедром опирается Чанёль. В щёки ударяет с новой силой. Тот медленно встаёт нормально, выпрямляя скрещенные до этого, длиннющие ноги. - Вы же знаете, что я никогда не прощаю. Бэкхён впервые за сегодня поднимает на него голову. Чанёль смотрит серьёзно, но левый угол рта у него скривлен. Студентам, к которым он стоит боком, конечно не видно. Зато видно Бэкхёну. - Но я первый раз опоздал. Чанёль усмехается. - Всё когда-то бывает в первый раз... Особенно со мной. Каким-то боковым зрением Бэкхён ловит, как Кёнсу отклоняет голову назад и вниз так, что под первым подбородком проступает второй. Тоже привык уже на первых партах сидеть. Даже место ему занял. Пялится на Чанёля. Да все пялятся. И Бэкхён пялится, представляя, как он ему сегодня ночью скажет это своё самое «я никогда не прощаю» и выпорет по заднице. Ноги подкашиваются. - Setzt dich, - говорит ему Чанёль, чем вызывает шуршание настоящих отличников, а не таких, как Бэкхён, где-то в середине аудитории. Они-то знают, что это неверное обращение. Адресованное кому-то, с кем ты «на ты». И правильно было бы сказать Setzen Sie sich. Но Чанёлю плевать, как там было бы правильнее. Он не двигаясь смотрит, как Бэкхён садится, и снова отходит к столу. - Информация для особенных. Сегодня мы повторяем узуальные и окказиональные способы словосложения. А раз Бён Бэкхён не удосуживается приходить вовремя, он нам и расскажет, чем они отличаются. Ох уж он расскажет. Так и сидя на стуле, он просто смотрит Чанёлю в лицо, не понимая, чего хочется больше: проклинать его или вылизывать. Он проглатывает пресный комок. Откашливается. - Узуальные это те, которые... Ноги уже сводит до колен. Так сладко, запретно и сильно, что он не может не ёрзать. - С чего должен начинаться ответ? - перебивает его Чанёль. Ждёт, пока у Бэкхёна башка загорится или что пониже. - С термина. Что вообще представляют собой способы словосложения? Какую-то ёбаную пизду, хочется сказать Бэкхёну, потому что его буквально раздевают глазами. И однокурсники, и Чанёль. И от этого пересыхает в горле. - Не знаете? - такое, блядь, удивление на ужасно прекрасном лице. Такой многообещающий огонь в глазах. - Странно... А мы возвращаемся к лекции. Somit... Он страшно говорит что-то по-немецки, иногда переводя. Бэкхён старается слушать, но голова пухнет, поэтому он просто смотрит на Чанёля, сжимая в кулаках мягкую ткань футболки на животе, чтобы отвлечься. От его шеи, от выреза не до конца застёгнутой рубашки, от двигающегося рта. На секунду Чанёль останавливается. - Самое главное — вы должны понимать, зачем находитесь здесь. Спросите зачем? Спрашивайте. Когда у Чанёля хорошее настроение, он становится не менее доёбчивым. Студенты, естественно, это знают, но и рта раскрыть не могут. Первым от звенящей тишины изводится Бэкхён. У него аж язык чешется что-то спиздеть. Он спрашивает: - Зачем? Если бы ему не было так жарко и треморно, то он бы заметил, как при входе Чанёль оглядел его с ног до головы. - Ради кайфа, - просто отвечает Чанёль и легко улыбается. Девка, которая в соцсети изменила свою фамилию на «Пак» и придумала, как будут звать их общих детей, вздохнула громче всех. - Вот вы. Он вообще не смотрит ни на кого, кроме Бэкхёна. Пошла на хуй, девка. Бэкхён вообще не понимает, что с ним сегодня такое. - Вы здесь потому что вы — белая гордость всего мира, - указывает пальцем на большую белую надпись на чёрной бэкхёновой футболке. - White pride worldwide. Это запрещённая нацистская символика в наше время, вы знали? Кёнсу хмыкает. Конечно, знал. И Кёнсу знал. У него была такая же, только красная, потому что он искренне считал, что настоящие скины и наци должны носить красный верх. Бэкхён не может ответить ничего, кроме «ну ебать вас всех в рот». Поэтому молчит. - Значит, знали. Как говорил Дэвид Лэйн: we must secure the existence of our people and a future for white children, а я говорю, что все вы достаточно отдохнули, и мы снова продолжим лекцию. Какой прошаренный, думает Бэкхён. И символику-то он знает, и четырнадцать слов, может ещё и восемьдесят восемь заповедей наизусть помнит? В голове всплывает немецкая порнуха, где одну женщину трое мужиков сначала хлыстами били, а потом не только хлыстами и не только били. Её начинает тупо кружить, когда Чанёль переходит к окказиональным способам словосложения, будь они неладны. Бэкхён пропускает мимо ушей целые слова и союзы. У него перед глазами самое настоящее живое порно. Почти немецкое. Он не понимает, как от редупликации, которую он знает, они переходят к чему-то, что он не дослышал, но что заканчивается на «...титуция». Машинально он переспрашивает: - Что? Проституция? - и старается реже моргать, в упор смотря на Чанёля. Чанёль прерывается на полуслове. Кёнсу резко сжимает переносицу большим и указательным, мол, у кого что болит, Бэкхён. В аудитории гробовая тишина. Наверное, потому что у Пак Чанёля никогда ничего не переспрашивали. Писали как могли. Сокращали, убивали руки, но молчали. Чанёль тоже молчит секунды три, но потом всё-таки отвечает. - Свои личные интересы оставьте, пожалуйста вне пары, - ожидаемо, что половина его блядского потока оценивает такую остроту на ура. Бэкхён заводится. Только ленивый ещё не пошутил про его проституцию, но только Чанёль сделал это так, что внутри всё зашлось. - Субституция, Бён Бэкхён. Когда ему начнёт хватать воздуха при взгляде на него? Бэкхён думает, что, наверное, никогда. - Записали? - он подходит ближе, к самой стене, у которой жмётся Бэкхён, и привычно прислоняется своим чёртовым бедром к краю стола. Бэкхён краснеет, смотря на любимую белую рубашку и чёрный ремень. Чанёль наклоняется к его почти запрокинутому лицу и говорит: - А теперь, давайте займёмся... - глаза у Бэкхёна уже полыхают, он распахивает их с двойной силой. Кёнсу рядом, кажется, умер. - ...протезой. П — пиздец. Вот так выглядит протеза. - Я готов... - громко шепчет он снизу вверх, - ...пересдать коллоквиум. Кстати. На него опять все смотрят. Да что же это такое. - Сегодня. С придыханием. Уперев кончик ручки в уголок сухих губ. Всё очень просто. «Давай займёмся сексом». «Я готов. Сегодня». Бэкхён готов на всё, чтобы сдать коллоквиум и просто так. Пара заканчивается, и Бэкхён привычно копается в необъятной женской сумке, пока все не выйдут нахрен. Пусть все выйдут! Когда они наконец остаются с Чанёлем одни, Бэкхён отшвыривает дурацкую сумку и рывком пытается вылезти из ряда парт, но запинается о стул и лезет на стол, чтобы практически перепрыгнуть его, как козла. Он впивается уже закоченевшими от желания пальцами в его воротник и дёргает на себя. Сквозь поцелуй рычит: - Бля... - по ногам растекается истома и что-то пугающее, бурлящее, лишающее возможности двигаться самостоятельно. - Чуть не сдох. Чанёль крепко держит его за талию и целует мокро, с языком. Дышит прямо в лицо. - Я хочу тебя, хочу, блин, я ради тебя даже всю эту поеботу выучил, Пак-я-сейчас-свихнусь-от-того-какой-ты-охуенный-Чанёль. Нравится? Твой сраный голофразис, - его губы горячие, его губы жестокие, его зубы прикусывают аккуратно, но сильно. Бэкхён задыхается: - Ну, выеби меня, выеби, выеби, и ещё много раз, ёб твою мать, это редупликация, я всё помню. Он лезет руками, не контролируя их, под чанёлеву рубашку, царапает, зарывается лицом в шею, кусает со стонами, и сам не понимает, как просидел с этим всем раздирающим внутри полтора часа. - Я могу рассказать тебе про двойную сопоставимость, бинарное членение и проституцию-субституцию, только сними с меня штаны, ради бога. Чанёль громко вдыхает, когда Бэкхён стягивает по его плечам рубашку и кусает все открывающиеся куски горящей кожи. - Там дверь открыта, - говорит он, когда Бэкхён закидывает колено в светлом дениме на стол. - Да мне похуй. Пусть смотрят. Это лучшее, что они увидят в жизни, - руки Чанёля притягивают его к себе под коленки, Бэкхён буквально запрыгивает на него: - твою ма-ать. Чанёль закрывает глаза. Действительно. Похуй. Когда Бэкхён весь потный выходит из аудитории, на него налетает Кёнсу. - Ты чё? - ёмко спрашивает он, смотря с подозрительным удивлением. А Бэкхёну всё ещё сложно разговаривать, потому что язык во рту онемел, и вообще его ноги, блядь, не держат, хочется упасть и биться в конвульсиях от того, что Чанёль с ним вытворяет, как он целует, как он трахает, какой он сам совершенный и непередаваемый. - Коллоквиум сдал. На высший балл. Ха. Кёнсу поднимает брови, и говорит, что тогда понятно, почему его не было на экономике. А сейчас у них снова Чанёль, только практика. О практике Бэкхёну думать не хочется. Напрактиковался. Они идут в стеклянную аудиторию на третьем этаже, попутно покупая кофе в автомате и разливая оба по очереди. Потому что первым спотыкается и разливает неуклюжий Бэкхён, а Кёнсу, который ржёт так, что стёкла дрожат, от своих сотрясений всем телом роняет стаканчик следом. И теперь они оба уже согнувшиеся пополам над образовавшейся одной лужей не знают, как жить дальше, ведь они сейчас подохнут от смеха. Уборщица, подошедшая из-за угла, шваброй гонит их в аудиторию, и они, как вцепившиеся друг в друга две калеки, еле доходят, попутно ловя в свою сторону с разных сторон что-то вроде «долбоёбы» или «м-да». Кёнсу сидит вытянув ноги и слушает свою рэпчину так громко, что через наушники слышно. Попутно иногда отвечая Бэкхёну на всё, что он мелет. Говорит он много. О том, как ему было плохо после дня факультета, как болел желудок, кишечник и пищевод с глоткой, ведь они с того вечера так два дня и не разговаривали. Говорит, какой О Сехун неизмеримый подонок. Об этом больше всего. - Вот гондон! - не сдерживаясь в чувствах восклицает Бэкхён, думая, что увидь он его сейчас, уебал бы по самодовольной гладкой роже. Как можно так нагло пользоваться человеком вообще? Кёнсу не разделяет его мнения. - Он не виноват, что ты в невменозе даёшь всем подряд. Бэкхёну бы даже стало обидно, если бы не стало так зло. - Ой, а у кого это песок из вагины посыпался, а, Кёнсу? - говорит елейно и кулаки сжимает, дыша через раз. - Чё ты как Картман. - А чего ты как мудак? Мы же друзья в конце-то концов. Мог бы и поддержать. Бэкхён дуется ровно до того момента, как открывается матовая стеклянная дверь в аудиторию. Он в предвкушении замирает. Он хочет увидеть Чанёля, хочет увидеть его непроницаемое спокойное лицо, его широкие плечи и ровную осанку. Почувствовать на себе его тяжёлый взгляд. Снова растечься по стулу, несмотря на то, что он уже всю душу из него выебал. Но созерцает О Сехуна. - Никто не видел Пака? - спрашивает тот у всей группы. Девчонки приветливо машут ему и лыбятся, чтоб их всех. Да я тебя здесь видеть, сука, не хотел, хочет заорать Бэкхён. Но рычит только: - Ты! - сразу подскакивает. Сам не знает зачем. Ему вообще почему-то так обидно, что из-за Сехуна Чанёль злился на него. Он понимает, что и сам в этом виноват, но винить кого-то другого хочется больше, чем себя. Проще сказать, что это его, пьяного и беспомощного, совратили и растлили, чем признаться, что он, действительно, под градусом готов лечь под любого, кто подойдёт. - Привет, детка, - лучезарно скалит зубы эта мразь. Бэкхёна аж на месте подбрасывает. Он парой шагов подпрыгивает к нему и уже хочет ударить, как у Сехуна срабатывает какой-то ебаный со всех сторон рефлекс, и он закрывается рукой так, что тыльной её стороной разбивает Бэкхёну нос с одной стороны. Бэкхён застывает. Это как будто в тебя воткнули нож, а ты ещё не видишь его, но уже чувствуешь — что-то не так. Он стоит потеряв дар речи около пары секунд. А потом на выдохе, с размаху, бьёт лбом Сехуну в губы. Так, что лопаются сразу обе. В аудитории тихо, как в морге. И только после того, как металлический запах ударяет в нос и растекается тошнотой в горле, Бэкхён чувствует, как сильная рука стискивает его за шкирку и оттаскивает на шаг назад. Всё как в тумане. Он видит Чанёля. Ну конечно. Кто же ещё, как не он, будет видеть его в самые уродские моменты в жизни. Чанёль, не разжимая кулака на вороте бэкхёновой нацистской футболки, кидает Сехуну ледяное: - Вам — оставаться здесь. А потом чуть ли не рычит Бэкхёну в макушку: - А ты — идёшь со мной, - и тащит его к выходу. Он, подгоняемый чужим толчком в шею сзади, вваливается в небольшое помещение кафедры. Девушка, сидящая за столом, аж телефонную трубку опускает, хотя до этого говорила по телефону. По лицу у Бэкхёна течёт. Кровь заливается в рот, забивается между зубов, и ни вытереть её, ни глотнуть. Чанёль говорит ей что-то про то, чтобы пошла и сказала группе, которую он бросил из-за Бэкхёна, что он подойдёт минут через десять. Они заходят в его кабинет. Бэкхён как бы знал, что Чанёль не просто препод, а заведующий этой кафедрой, доктор наук и всё такое. Но ни разу здесь не был. Кабинет был светлым. С дубовым столом, кремовыми жалюзи, шкафами, заставленными книгами, и белым диванчиком у противоположной столу стены. Чанёль закрывает за ними дверь и отходит к шкафам. Бэкхён говорит: - Я не хотел. - Сколько ещё раз я это услышу? Много. Потому что у Бэкхёна всё через жопу, потому что он сначала делает, а потом думает, потому что последствия своих поступков он видит так же призрачно, как туман на горизонте. Потому что он непроходимый кусок обёрнутого в дорогую упаковку дерьма, а Чанёль носится с ним как с писаной торбой. Он хочет подойти и обнять Чанёля со спины, но тот разворачивается с аптечкой в руках. Ну боже ты мой, у тебя есть хоть какие-то изъяны? Нельзя быть таким, нельзя быть таким, нельзя быть таким. Бэкхён проглатывает встающий над гландами комок и пытается вдохнуть так, чтобы защемившее солнечное сплетение не разразилось болью от того, какой он идеальный, и какой сам Бэкхён придурок. - Садись, - и Бэкхён садится на этот самый диван. Трогает его ладонями, проверяет, какие ощущения вызывает натуральная кожа. Чанёль присаживается перед ним на корточки, подтягивая перед этим брюки на коленях. Заглядывает в лицо. - Потрахаемся здесь как-нибудь? Явно не сегодня. Чанёль не отвечает. У него рожа в крови, он сам не понимает, как странно это выглядит. У него в ноздре булькает. Бэкхён смеётся. Ему смешно. И это тоже выглядит странно. И не только выглядит. Чанёль аккуратно стирает красные пятна с его лица, ватой и антисептиком. Глаза слезятся от запаха. Бэкхён знает, какими настойчивыми могут быть его пальцы, теперь знает, что они могут быть нежными. Он неподвижно смотрит в его сосредоточенные глаза. - Я больше не буду, - выдыхает. Как ребёнок. Ему семнадцать. Он быстро увлекающийся, взбалмошный, шумный подросток. Он слушает тяжёлую музыку и смотрит неприличные фильмы. Чанёлю почти двадцать восемь. Он — пуленепробиваемое стекло, неизведанная область науки, терра инкогнита. Он любит свою работу и очень устаёт к вечеру. - Я тоже в шестнадцать часто дрался, - спокойно говорит он и продолжает вытирать Бэкхёну размазанное по щекам, - носил берцы с железными носами, чтобы... - Больнее было бить. Скинхэдовская штука. Бэкхён улыбается. - И голову брил? И подтяжки носил? И Лэйна любишь? А «майн кампф» читал? Ему так интересно всё, что связано с Чанёлем, что аж петарды в голове взрываются. Чанёль смотрит на него очень долго. Так долго, что Бэкхён успевает порозоветь. - Я люблю тебя. Он говорит это, потому что сил уже больше нет. Бён Бэкхён шумный, взбалмошный, требовательный, нетерпеливый, грациозный, соблазнительный, смеющийся и смешной, тонкий и звонкий. Мальчик-цветочек. Мальчик-стервоза. Любимый, любимый, любимый. - Но если я ещё раз увижу вас рядом, ты — его больше не увидишь никогда. И никто не увидит. И у Бэкхёна дух перехватывает. Потому что он не знает, шутит Чанёль или нет.