Слабакам не место рядом

Юру он нашел в маленьком подобии парка, прислонившегося к дереву, и, склонив голову к плечу, за чем-то наблюдающим. Он заметил вожака, прижал палец к губам и поманил к себе. Зрелище открывалось потрясающее: Лис занимался, растягивал суставы для бега. Мышцы напрягались, обрисованные обтягивающими штанами. Он прогибался в спинке, наклонялся, и выглядел так соблазнительно, что у Дина невольно перехватило дыхание. Легкий, гибкий, такого Лиса хотелось прижать к ближайшему дереву и вылизать. Всего. Сделать приятно, так, чтоб до мурашек, до стонов. Дыхание сбилось, а зверь напрягся внутри, желая. Резинка на волосах омеги неожиданно лопнула, и они волной рассыпались по плечам. До жжения на кончиках пальцев захотелось попробовать их на ощупь, на запах, зарыться в них, оттянуть назад, открывая беззащитную шею. Взгляда невозможно оторвать, будто весь мир сейчас усмехался над Дином. Юра рядом завозился и медленно, крадучись как хищник, пошел в сторону своей жертвы. — Стоять! Совсем с катушек съехал? — Юра дернулся, блеснул желтизной радужек, но ослушаться приказа не посмел, — Он — Пара чужого альфы. И мы его охраняем. Держись подальше. Последние слова Дин прямо-таки прорычал в лицо, буквально душа в себе желание свернуть ему шею. Одно дело терпеть рядом Пару, совсем другое кого-то из собственной стаи. Юра поморщился, в его взгляде так и сквозило: «А сам-то?», но он промолчал и через минуту исчез. Дин как во сне подходил к замершему Лису. Со знакомым лукавым прищуром темных глаз, сведенными на груди руками, явно всё слышал. — Свою задницу не бережешь, так хотя бы побереги нервы моих волков, не провоцируй их. — Я тут уже почти месяц занимаюсь, и… и пока никто… — привычно начал омега, но замолк, залипая на серьезном выражении лица альфы. Они молчали, вдыхая одно напряжение на двоих. Дин осторожно протянул ладонь, (и когда только расстояние так уменьшилось?) и невесомо, кончиками дрожащих пальцев, прочертил дорожку по скуле и приподнял подбородок, лишая парня возможности отвести взгляд. — Дин? — Лис… — Я тебя услышал. Я понял… Дин завороженно кивнул, пробегаясь взглядом по тонким чертами, и не смея опустить руку. Лаская теплой волной взгляда, по вискам к уголочку глаза, по щеке к скуле и губам. Его примагничивало, не отпускало. Легкое касание пальца к неожиданно приоткрывшимся губам и тоненький вздох омеги. Казалось, что в груди уже бьется не свое сердце, так близко. Лис вздрогнул, потерянно и обреченно закрывая глаза, будто обрубая в себе что-то. Гневная буря в душе поднялась мгновенно, и, что особенно неприятно, привычно. Дин ненавидел его всем сердцем. — Нет, ты меня не понял, — ладонь на подбородке сжалась сильнее, — Я проклял тот день, когда согласился за тобой присматривать. Ты — худший расклад, который мог произойти. Лучше бы ты никогда не появлялся на моей дороге. Лучше бы ты вообще никогда не рождался! — слова лились, возникая откуда-то изнутри, из темноты, и Дин не успевал даже осмысливать сказанное. — Лис! — голос вырвал из реальности неожиданно, будто кокон разрезали. Лис содрогнулся, одними губами прошептал: «Родик!» и, поднырнув под рукой у Дина, побежал к нему, впился, обхватил руками и ногами, всхлипывая, уткнулся носом в шею. Родослав подхватил, погладил растрепанную макушку, обжег другого альфу злобным взглядом и понес свое чудо в дом. А Дин примерз к земле, не в силах даже вдохнуть, не способный даже обернуться. Почему, почему он это делает? Как можно так любить и ненавидеть? Почему из всех людей на земле его так влечет именно этот? Дин был готов язык себе отгрызть за оброненные слова. Обращение в первый раз было болезненным. Одежда клочками слетала с черной шерсти. Он бежал не разбирая дороги, куда? От омеги подальше. От самого себя. Но душа волка выла и тянула обратно. К нему, к нему, к нему. Упасть на колени, просить прощения, тонуть в бездне глаз, целовать тонкие запястья, вдыхать его, потому что без этого никак, без этого он неживой. Сумасшествие затапливало. Где этот пресловутый выход, который всегда есть в любой ситуации? Быть волком проще, он точно уверен, что ему не нужен никто иной. И все равно, что чужой. И плевать на нерациональную ненависть. Любовь и ненависть — суть одного и того же, правда? Как можно запретить себе быть с ним рядом? Казалось, что в груди всё забетонировали, оставив пустоту только для дыхания. Стая чувствовала, металась, не могла сосредоточиться. Дин старался не бывать дома, отводил стаю как можно дальше, чтобы лишний раз не видеть темные глаза Лиса. Он бы и в охрану ему кого-то другого поставил. Если бы мог, если бы сердце переставало разрывать. Тренировки были безжалостными. В ту ночь они ушли неимоверно далеко. И именно поэтому нападение чужаков на поселение вожак скорее почувствовал, уловил на каком-то бессознательном уровне. Дин никогда в жизни так не мчался; слишком далеко, чтобы как-то помешать. Но не успел всего на секунду. Память не сохранила эту ночь полностью, всё запомнилось только фрагментарными кусочками. Вой чужих волков и оглушительные звуки выстрелов. Красные лужи и брызги на стенах комнаты. Запах смерти от неподвижного оборотня с дырой в голове. Пистолет, как в рапидной съёмке выбитый из рук омеги и отлетающий к выломанному окну. Второй альфа, сжимающий шею вырывающегося Лиса. Звук капающей крови. Клочки волчьей шерсти и сломанная мебель. Мягкий, чмокающий звук погружения когтей в живот омеги. Удивленный взгляд, будто не способный поверить, что такое может произойти. Довольный оскал чужака. Неловкое, медленное падение. Темные волосы на контрасте со светлым полом. Акварельные потеки на одежде от раны. И хруст позвонков сворачиваемой шеи второго оборотня в руках самого Дина… Дин не успел. Но убил бы и второй раз, если бы это могло помочь. Скуля и умирая от страха, он подполз к тяжело дышащему Лису. — Дин… — Лис? Лисёнок! — Прости… меня… — Даже не смей умирать! — Я… подумаю… — он неловко протянул руку, желая коснуться лица, будто прощаясь. Дин поймал её и уткнулся носом в запястье, нежное, пахнущее порохом, кровью и чем-то неизведанным, горько-сладким, у самых вен. Самый лучший запах на свете. Запах Пары. Дин неверяще распахнул глаза, вглядываясь в неподвижное бледное лицо, вдыхая еще раз, и еще, и еще. Этого же… не может быть! Он не помнил, как влетевший в дом Юра тормошил за плечо и почти насильно тащил в машину, не помнил, как они добрались до ближайшей больницы, не помнил лица доктора, лепетавшего о большой кровопотере, не помнил, как грязная одежда Лиса сменилась больничной робой, не помнил, как его везли в палату и суетились медбратья, не помнил, как орал на кого-то про «первую положительную», не помнил канюлей в собственных венах. Осталось только чувство холодного, липкого страха, непоправимости, необходимости спасти любой ценой. И ужасный звук кардиомонитора в ушах. Сознание мутилось, и, как в детском калейдоскопе, разбегалось картинками последних недель. Оглушенный событиями и чувствами Дин не был способен реагировать на что-либо еще. Любовь, страх, гнев, нежность, беспомощность, страсть, надежда — перемешались, навалились, перекореживая всё внутри, мешая вдохнуть. В себя он вернулся очень резко: моргнул — и очнулся от сверлящих взглядов близнецов Бернацких. И выражение их лиц было чересчур знакомым, чтобы списать на простое совпадение: Лис выглядел точно так же, когда злился. И почему раньше это не бросалось в глаза? Теперь, зная, что Родослав ему не соперник, их внешнее сходство — манеры, запахи — стало очевидным. Дин тряхнул головой и огляделся: коридор между палатами. Точно, он же сам настоял, чтобы как можно быстрее сказали о состоянии его… его омеги. Альфа вдохнул ртом, мужественно готовясь к неизбежной расплате; у близнецов причин сердиться — выше крыши. Братья еще какое-то время молчали, будто пытаясь взглядом найти все ответы, а потом заговорили, одновременно и в такой знакомой манере, не дожидаясь ответов: — Только не говори, что он не выжил… — Только не говори, что ты был донором… — Только не говори, что не было другого выхода… — Только не говори, что образовалась Связь… — Только не го… — Да бесполезно, Яр! И так видно, что он понимает, что наделал, — Род, нервно потряс головой. — Я пойду, отнесу его медкарту, вдруг поможет как-то. За ним вышел и притихший Юра, всё это время не отрывавший обеспокоенного взгляда от своего вожака и близнецов. Дин молчал, прислонившись к окну, и молча провожая альф. Сказанное даже не ругань: просто любые их слова имеют налет бесполезности. Да, он навеки приковал себя к омеге, на которого не имел никакого права. И сделал бы это столько раз, сколько потребуется. Потому что это ОН, потому что именно без него жизнь вообще не имеет смысла. И что-то внутри сжималось, вопя, что перед ним сейчас стоит не тот человек, которому надо объяснять раздирающие его чувства. Ярослав подошел к угрюмому, вымотанному ожиданием Дину, молча вытащил из бумажника и положил на подоконник потертую фотографию. Счастливая семья: улыбчивый омега обнимает радостных старших мальчишек, статный альфа-отец с такими же, как у Лиса, темными глазами, и на коленях — маленький Лисенок. Совершенно счастливый, непохожий ни на одну из своих копий во всех мирах, маленькое солнышко, которого почти не осталось в теперешнем несчастном Лисе. — Наш клан считается странным даже по меркам оборотней. Нас сторонятся, обходят десятой дорогой. И нам это было на руку, пока не погиб отец. Папа замкнулся в себе. Нам с Родей было чуть меньше восемнадцати, инициацию даже не прошли, а уже пришлось принимать обязанности. Как нам было уследить за Лисом? Мне не надо тебе рассказывать об особом отношении к омегам-оборотням, ты и без того должен знать. Он был еще слишком доверчивым. И нашлась-таки одна гнида, — ладони Ярослава против воли сжались в кулаки, — которая воспользовалась его неопытностью. Подобрался к ребенку, очаровал, внушил ему мысль, что он его Пара, а какой омега не мечтает о своей истинной Паре? Запахи Лис не различает с детства, как проверишь? А все остальные чувства эта мразь забила, даже волк не дернулся. Ярослав потер лицо и так же, как и безмолвствующий Дин, уткнулся лбом в прохладное стекло. — Я не знаю, чем руководствовался Лис, может, хотел получить метку от «Пары», может, хотел показаться взрослым, но он сказал ему, что у него течка. Хотя о чем вообще речь могла идти тогда?.. А этой твари всё, что было от него нужно — его способность. Больше ничего. Он бы с таким омегой быстро поднялся… В общем, когда обман раскрылся, он… он изнасиловал его. Просто выместил всю злость, разорвал, переломал. А потом, видимо, до него дошло, что даже регенерация следов не скроет и… и попытался убрать «свидетеля»… — шея Дина медленно, как сломанный механизм поворачивалась в сторону горящего болью альфы. Мозг отказывался воспринимать хоть слово, каждое было как игла, засаженная в сердце, до души. — Его в лесу нашли, чудом выжил. Мы думали, Лис навсегда останется «овощем». Он ни на что не реагировал, ел через трубку. Это был самый страшный период для всей семьи. Но через две недели, он появился в дверях кухни. Учился заново ходить, ложку держать, жить. Упрямый, всегда таким был, — Ярослав вымученно улыбнулся каким-то своим воспоминаниям. — А что… что стало… — горло пересохло, Дин напрягал все силы, чтобы хотя бы прохрипеть вопрос. — С "этим"? Доказательств слишком мало, Лис же в себя не приходил. А Комиссия — большинство из его клана. Мы потребовали его выдать, но они отказались. Твари! Где эта паскуда, никто не знает. Ярослав прошелся по комнате, Дин чувствовал, как зверь в нем бушует, хочет вырваться, хочет выть от бессилия. И тогда, и сейчас. Он остановился в дверях, и сжал жалобно хрустнувший косяк. — Я не буду гадать, что у тебя с Лисом, проверить это всё равно невозможно. Но один раз он уже обжегся. С тех пор у него кошмары по ночам. Течки так и не начались, свой запах, слабый, исчез окончательно. Нет ни намека на скорую инициацию, зверь в анабиозе. Он даже волосы отрастил, чтобы скрыть шрамы на голове, понимаешь? Выучился стрелять, чтобы хоть как-то защищаться… Оградил себя непробиваемой стеной от других людей. Он закрылся для всех, даже деду не прочитать. А ведь ему было всего четырнадцать… Бернацкий развернулся спиной, и, глядя в потолок, медленно проговорил: — Я не буду за тебя просить, честно предупреждаю. Просто не смогу причинить ему боль. Только если мой младший брат сам примет решение. Прости. Дин нерешительно покивал, не вдумываясь, что его всё равно не видят, судорожно выдохнул, стараясь не смотреть на другого альфу: — Яр… что у него за способность? Почему-то это казалось неимоверно важно выяснить: потом включится голова и потребует быть деликатным и осторожным. Ярослав молчал, но прежде, чем уйти всё-таки выдавил из себя с неохотой, делясь не своим секретом: — Он может переворачивать эмоции и чувства. Чем острее чувствуешь что-то, тем ярче будет противоположенное. Колени подогнулись, и Дин без сил опустился на холодный больничный кафель.