Ключ от двадцати дверей

Барнс специально не садится на общественный транспорт и идёт до нового места ночёвки пешком, стараясь окунуться в динамичную жизнь никогда не засыпающего города, проникнуться его духом, может, понять что-то для себя. Он смотрит на снующих вокруг людей, торопливо перебегающих дорогу, мельтешащих, слишком громких, ярких, как тропические бабочки, готовых сгореть ради сиюминутного удовольствия. Те же люди с рассветом превращаются из экзотических существ в ярком блеске неоновых огней в серых обывателей с одним выражением лица на всех. Но сейчас Барнс почти заворожен этим представлением, феерией красок, музыки и тщательно придуманных образов. Останавливается посреди проспекта, оглядывает с восхищением слишком смелых, ярких, влекущих, будто ненастоящих, идёт за ними, увлечённый чужой игрой. Ноги сами собой приносят его в один из открытых баров, где много таких вот многоликих шумных людей. Он садится за самый дальний столик в углу, заказывает минералку с лимонным соком и наблюдает. Что-то во всём этом великолепии кажется до боли знакомым, пронзительным, будто бы и он тоже, в совершенно другой жизни, точно так же упивался вседозволенностью и доступностью, шутил, смеялся над самим же собой и жил. В голове плывёт, наслаивая его прошлое на настоящее, перемешивая фигуры и выстраивая их в совершенно причудливом порядке, подкидывая причудливые образы. — Давай, Стиви, будет весело, не тушуйся! Она такая красотка, всё для тебя, парень! Давай! — чей-то громкий смех бьёт по нервным окончаниям, оглушает сильнее грохочущей со всех сторон музыки, проезжается по старым зарубцевавшимся на памяти шрамам, вскрывая их, выпуская на волю то, что не смогли выжечь в лаборатории Гидры за долгие десятилетия, что в тщетной попытке вытащить из Зимнего хоть что-то человеческое искал Брок. Хотя и Зимний никак не мог тогда понять, для чего это так нужно командиру. — Ну же, давай, детка, не верю, что ты всегда был на голову ебанутым. Улыбнись папочке, — хохотал он, стараясь растормошить Агента. — Эти губки созданы для улыбки, поцелуев и минета! Ты либо улыбнёшься, либо заставлю хуй сосать! Ну же, ну же! — Давай, Стиви! — снова слишком рядом, близко, у самого сердца, заставляя задыхаться, хватать воздух ртом, без возможности вдохнуть. Воспоминания режут вернее хорошо отточенного ножа, старые полустертые образы попадают в цель, вышибая воздух из лёгких. Барнс будто наяву видит слишком худого, слишком серьёзного, какого-то всего «слишком» состоящего из противоречий, болячек и какого-то горячечного упорства человека, самого важного, необходимого, рядом с которым и жизнь наполнялась смыслом. Тонкие руки, ноги, тонкий нос, тонкая, почти прозрачная кожа. Все эти тонкости разрывали, переполняли, мешая нормально соображать, жить своей, а не его жизнью. — Стиви, — шепчет Зимний, опуская голову, занавешиваясь длинной чёлкой. Боль прокатывается по телу, размывая границы реальности, прошивая электрошоком мозг, вытаскивая что-то глубинное, спящее внутри многие десятилетия. Хотелось смеяться, протянуть к кому-нибудь такому же тонкому руки, закружить в танце. Вот только всё было неправильным: не те люди рядом, одежда, музыка, даже запахи — и те изменились до неузнаваемости, перемешав, исковеркав, оставив в груди только жарко полыхнувшее желание. Он не понимает своих чувств, не понимает, почему печёт глаза и щёки мажет горячечным румянцем, почему худая спина с острыми лопатками, выпирающим гребнем позвонков, отдаётся тянущей сладкой болью во всём теле. — Хотеть кого-то — это нормально, Агент! Нормально! — в очередной раз закатывает глаза командир на очередное сообщение о нестабильности от Зимнего во время очередной слишком длительной миссии. — И как хочешь, но я тебе супрессанты колоть не буду, у тебя от них мозги коротят часа по полтора. Так что либо терпи, либо дрочи или к бойцам сходи, может, отсосёт тебе кто по доброте душевной. Всё, вали. Барнс трясёт головой, затыкает уши, отгораживаясь от громкой музыки, от людского гомона, но спрятаться не получается. Музыка пульсирует, бьётся вместе с пульсом, бьёт по глазам световыми вспышками, уже не пугая, переводя Джеймса совсем на другой уровень, и он чувствует, как сознание заволакивает холодом отрешённости, как глаза сами собой отмечают цели, выбирая самых опасных, отсеивая уязвимых и пьяных. Барнс вновь ощущает себя Зимним Солдатом, явственно чувствует под ладонью шероховатый приклад стандартной для Агента винтовки. И он сбегает, кинув на стол пару купюр, мчится по сверкающим ночными огнями улицам, спотыкаясь, сталкиваясь с прохожими, шарахается в сторону. Он успокаивается только на набережной, когда замирает у самой кромки воды, оседает на гранитные ступени и только тогда понимает — не дышал нормально, пока метался по улицам загнанным зверем, стараясь сбежать от собственного прошлого, от человека, которым он себя не помнит, не ощущает, от того, кем ему никогда больше не стать. Маленькая студия на Маркхам-роуд встречает предрассветной сумрачностью и запустением. Тот же коричневый плед, серые от времени и пыли занавески, такой же смартфон, как и в предыдущих домах. Барнс оседает на пол прямо у двери, слепо смотря перед собой. Вся эта гонка, больше похожая на попытку хомяка выбраться из клетки с помощью колёсика, угнетает, пугая тем, что может оказаться злой неуместной шуткой. Но Барнс обрывает себя, пару раз ударяясь затылком о дверь. Шепчет, что нельзя сдаваться, нельзя опускать руки, отступать от плана, много лет подготавливаемого командиром специально для него, Броку хочется верить, довериться тем самым человеческим чутьём, не просчитывая его ходы заранее, слепо отдаться на волю случая, идти за своей собственной путеводной звездой, толком не понимая, что будет дальше. — Здравствуй, командир, — произносит Барнс, запуская запись. — Агент, — Брок выглядит уставшим, под глазами залегли чёрные тени, правое плечо кровит под повязкой, заставляя морщиться. — Так ведь и знал, что с тобой всё не будет просто. Что от тебя проблем до Ёбанной матери, но я сейчас не о том, — Брок трёт лоб, закуривает, и Барнс с изумлением замечает, как трясётся сигарета, зажатая между пальцев. — Я подготовил место и инструкции в Монреале, но сейчас всё, блять, идёт по пизде, и всё из-за этих чересчур подозрительных долбоёбов из Гидры. Им мало пичкать тебя всякой дрянью, так они в руку твою какого только дерьма не напихали. В Оттаве есть у меня один знакомый, он сможет достать из тебя все жучки, правда, стоить это будет столько… а-а, не запаривайся. Я с самого начала всей этой хуйни понял, что на старость себе точно не заработаю. И будь добр, Агент, слушайся Пауля, как родного. Он вольник, и ему до пизды все заигрывания с властью. Всё, отбой. Иди спать, уёбище зимнее. Барнс достаёт пачку сигарет из кармана, тех самых, что лежали на тумбочке в квартире Рочестера, открывает, втягивая носом запах крепкого табака. Как это оказывается сложно, когда о тебе заботятся и ты не можешь понять, чем заслужил эти особые опции, перепавшие отчего-то только тебе, хотя Зимний был всего лишь частью отряда Брока Рамлоу, даже не его правой рукой. Сложно не знать, что дать взамен за свою жизнь и свободу человеку, который всё поставил на кон. Но у него ещё есть время придумать, что делать дальше, когда дорога подойдёт к концу.