Ключ от двадцати дверей

Что за ним следят, Барнс понимает, едва пересекая границу города, чувствует спиной внимательный сканирующий взгляд. По ощущением что-то схожее с тем, как Брок следил за ним через снайперскую оптику на миссиях, отслеживая каждый шаг и выдавая по связи то пиздюли, то пряники. Только здесь ни грамма доброжелательности, лишь ощущение сверла, входящего куда-то в затылок, усиливается с каждым пройденным шагом. Барнс старается не оглядываться, не ускорять шаг, хотя всё существо вопит бежать, спрятаться, переждать, слишком уж он сейчас удобная мишень, и, как снайперу, ему ничего не стоит определить удобные для лёжки места. Вон та крыша дома, ещё через дорогу на верхних этажах что-то поблёскивает, привлекая внимание. Барнс останавливается, сглатывает, будто всем телом ощущая мечущуюся по груди красную точку лазера. Сколько раз он реально бывал в перекрестье прицела и не вспомнить сейчас, сколько сам смотрел, настраивая оптику, и убивал, посылая одну-единственную пулю точно промеж глаз. В аэропорту удаётся затеряться, спрятаться среди толпы каких-то туристов, нырнуть в боковой проход и затаиться, переводя дыхание. Барнс шало улыбается, прижимая ладонь к колотящемуся сердцу. Не то чтобы он боялся не справиться с таинственным преследователем, но сама погоня неслабо будоражила кровь, заставляя мозг работать с удвоенной скоростью, искать пути отступления, прятаться, лихорадочно оглядываясь, и это ощущение веселого азарта было таким же знакомым, откуда-то из, казалось, даже не его прошлого, как и накатившее в баре возбуждение к далекому Стиви, умершему скорее всего уже очень давно. Все же такие задохлики долго не живут. Барнс пристально вглядывается в лица снующих по залу людей, выискивая Того, кто неотрывно вёл его от самой городской черты, ровно высчитывая расстояние в полсотни шагов, чтобы не попасться. В голове роятся сотни мыслей, сбивая, мешая сосредоточиться на какой-то одной, подкидывая полустёртые образы, какие-то вспышки, воспоминания, которые Зимний не просил, наоборот, если бы мог бы от них отказаться — сделал бы, выжег из головы все лишнее, как это делали при обнулении, чтобы стать самим собой, но без всего Того наносного багажа чьей-то жизни. Откуда приходит уверенность, что он уже совсем другой, Барнс не знает, но меньше шума в голове от этого осознания не становится. И тут он замечает её: хищная грация по-девичьи тонкого тела, осторожные движения, тихий, почти неслышный даже для его модифицированного слуха шаг, рыжие чуть вьющиеся волосы и пронзительный взгляд внимательных по-кошачьи раскосых глаз. Он помнит ее слишком хорошо. Помнит не потому, что она заставила Зимнего дрогнуть, почти прогнула или оказалась достаточно сильной, он помнит из-за него, человека, вносящего сумятицу в мозги, приносящего с собой ворох разноцветных, слишком ярких непрошенных воспоминаний, и то, что он был против командира. Барнсу, как и Зимнему, было всё равно за кого воевать. И если Агенту было не до идей и лозунгов — приказ есть приказ, то Джеймс в первые же дни уяснил четко: все, кто против командира, против и его самого. Потому что никто не думал о нём так давно и долго, не беспокоился, как Брок Рамлоу, наёмник до мозга костей, не обязанный ему ничем, но иррационально заботливый и терпеливый, несмотря на не такой уж простой характер. Барнс замирает и, кажется, дышать перестаёт. Если за ним послали ее, то все слишком плохо. Зимний в его голове уже подсчитывает количество возможных жертв, если они таки сойдутся. Ведь боец такого высокого класса просто из чистого любопытства шляться следом за кем-то не станет, а значит, послал тот, с моста. Ему не страшно, не приучен бояться. Лишь злое колючее удовольствие прокатывается по телу, подстёгивая разум искать выходы. Он не знает аэропорт Пьера Трюдо, никогда не бывал там, ни Барнсом, ни тем более Зимним. Агента всегда старались держать подальше от большого скопления народа, слишком он был заметным. И Барнсу до сих пор непонятно, что это было такое в Вашингтоне, на одной из главных улиц, средь бела дня, под прицелом миллиона камер. И этот со звездой на груди. Голова взрывается болью, гулким гудением электрошока, картинками, слишком яркими и чёткими. Этот. С моста. Но другой. Слишком открыто улыбающийся. В ярко-голубом. Тянет руку, чтобы коснуться скулы. Слишком знакомо, слишком правильно. И не с ним! Барнс пятится, отступает, не сводя глаз с застывшей посреди зала рыжей, трясёт головой, почти скулит от нестерпимой боли, привлекая к себе излишнее внимание и понимает — его заметили, засекли, слишком непринуждённой стала её поза, мягче разворот плеч и вздёрнутый подбородок укором. Она видит его, отслеживает каждое неловкое движение и понимает, что поймана с поличным. До проспекта Марьян он добирается слишком быстро, не оглядываясь, не останавливаясь ни на секунду, мчится вперёд по заученному адресу, не переводя дыхание, потому что остановка равносильна смерти. Он чувствует, как немеют пальцы правой руки, как холод голодно лижет предплечье, умоляя выпустить того, кто справится, кому не страшен взгляд кошачьих глаз в спину, потому что он помнит её другой, распятой на снегу, залитом слишком яркой кровью, под человеком Целью. Помнит обречённое упрямство на слишком юном лице без страха и сожаления. Помнит и хочет закончить знакомство раз и навсегда, чтобы осталось ещё меньше народу в списке тех, кто помнит его. Но рыжая, как назло, не преследует, оставаясь там, в центре зала, лишь кивает едва заметно и, развернувшись на мысках, плавной походкой, покачивая покатыми бёдрами, уходит, растворяясь в толпе, оставляя ощущение обманутости, неоправданности ожиданий, но Барнс всё равно сбегает, чтобы быстрее оказаться в привычном сумраке убежища, любовно подготовленного Броком. Как это странно, звать командира по имени. Барнс ещё в Торонто несколько раз произносит вслух: — Брок Рамлоу, — катает имя на языке, пробует его звучание и жмурится от удовольствия, от того, что позволили что-то чуть большее, чем кому бы то ни было. Проспект Марьян не отличается кардинально ничем от остального Монреаля, разве что домов там нет. Барнс замирает, нервно оглядываясь, вытягивает из кармана последний смартфон с вбитым в коммуникатор адресом, водит пальцем по экрану, приближая, и снова поднимает взгляд на приятный усыпанный зеленью парк. Он чувствует, как дрожат и слабеют колени, как сердце грохочет в груди, бьётся о рёбра, пропуская удары, перепуганной птицей. — Всё, — шепчет он, приваливаясь спиной к фонарному столбу. Слепо смотрит перед собой, провожая взглядом редких прохожих. В голове слишком пусто. Он достаёт смартфон, крутит его в руках и впервые сожалеет, что не ослушался приказа и удалил видео, и не имеет сейчас возможности увидеть командира хотя бы так, коснуться пальцем экрана, представить, что он рядом, стоит и слушает распоряжения, едва заметно придвигаясь, жмурясь от этого голоса. Барнс не знает, что делать, куда идти, к кому обратиться, он не знает, жив ли вообще тот единственный, кому не всё равно. И без видео, без хриплого уставшего голоса и ярких жёлтых глаз слишком молодого пока Брока очень тяжело поддерживать видимость его жизни. Барнс не верит, что командир погиб, что не смог в очередной раз вывернуться наизнанку и выбраться. И он не знает, что будет, когда он поверит, что остался совсем один. — Вам плохо? — Барнс вскидывает голову, встречаясь взглядом с маленькой, совсем пожилой женщиной, обеспокоенно оглядывающей его из-под круглых очков. — Нормально, — шепчет он, едва разлепив сухие губы. — Вы уверены, молодой человек? Я живу недалеко и могу предложить вам чай. Барнс трясёт головой, чувствуя — накрывает. Сил сдерживаться не остаётся, хотя он и понимает, что это лишь эмоции, загнанные когда-то слишком глубоко. И он действительно остался совсем один, не успел вовремя, хотя и неизвестно, сколько лет назад командир начал готовить для него эти пути отхода. — Пойдём, дорогой, посидишь, отдохнёшь. Эта миниатюрная женщина цепко хватается за правую руку, тянет на себя, и Барнс подчиняется, бредёт следом, не обращая внимания куда. Он потерялся и впервые не выполнит приказа, потому что не знает, куда дальше, и спросить не у кого. Хочется всё отмотать назад, ещё до Оттавы, прослушать запись ещё раз сто, залипнуть, разглядывая на замершем моменте хищный прищур глаз, привычный резкий оскал на губах и тревожную складку между бровей, будто он знает, что за ним идут, опасается, но не за свою жизнь, а, что не успеет довести Зимнего до безопасного места. Когда была сделана та запись? Пять лет назад? На левой щеке нет ещё тонкой рваной линии шрама, в уголках глаз лишь только наметились лучики морщинок. Барнсу хочется пересмотреть видео, вслушаться в слова, найти там подсказку что делать «если всё пойдет по пизде, Солдат!», но он стирает ролик за роликом, стоит переступить порог квартиры, потому что так приказал командир. — Пей, сынок, поможет успокоиться. Перед Барнсом опускается большая кружка, и подозрительно тянет коньячным духом, но Барнсу всё равно, он вообще мало что замечает вокруг себя. В голове роятся десятки мыслей, вытесняя друг друга, сталкиваясь боками, не давая закрепиться как следует. Он впервые остаётся совсем один, впервые не зная дальнейшего маршрута или приказов, и это пугает сильнее странных снов и чужих лиц с пустыми глазницами. — Что с тобой приключилось? — старуха садится напротив, цепляет на нос круглые очки с толстыми стёклами и смотрит так внимательно и знакомо, что Барнсу делается немного неуютно. Человек на мосту смотрел так же, прожигая дыру в груди, но, в то же время, растеряно и чуточку жалостливо. И глаза у них тоже совсем одинаково мудрые, настолько, что Зимнему тяжело избавиться от видения высокого человека в тёмном костюме со звездой на груди. Но Капитан Америка не может быть таким же старым, как эта женщина. — Я не знаю, куда мне идти, — он не знает, почему произносит эти слова, хотя поначалу хотел смолчать и уйти, поблагодарив добрую женщину, но отчего-то доверительно смотрит в глаза, грея озябшую ладонь о горячую стенку пузатой кружки в совершенно идиотский горох. — Ты бездомный? — Нет, мэм. Мне дали адрес, — включая смартфон он протягивает его старухе, показывая на дом и улицу которых сейчас уже и нет. — Вот здесь. Но там парк, и я не знаю, что дальше. — Этот квартал снесли больше трёх лет как, долго же ты добирался, сынок. Но кто дал тебе адрес? Он что, не знал, что здесь и как? Монреаль постоянно меняется, перестраивается. Молодежи не нравится жить в старых серых клетушках, им бы чего поярче, помоднее, — она горько усмехается, натягивая на плечи цветастую шаль. И Барнс вдруг ощутил родство с этой странной добродушной женщиной, не испугавшейся привести домой непонятно кого. Они ведь оба были пережитком прошлого, людьми «до», которым комфортнее прятаться в уюте маленьких гостиных, наполненных дорогими сердцу вещами и запахами без кричащей вычурной современности, яркой, разнообразной, но такой безлико одинокой и ненастоящей, что сердцу зацепиться не за что. — Я не мог раньше. Мой… — Барнс сбивается, опускает взгляд на мелко подрагивающую живую ладонь. — Дорогой мне человек оставил инструкцию в телефоне, как найти его если… если я решу уйти с прежнего места работы, — слова подбираются тяжело, но сказать все, как есть, нельзя, не поверит, сочтёт сумасшедшим или, ещё чего доброго, окажется как-то связанной с Гидрой и наведёт на него ищеек Пирса. — А дома нет, и улицы нет, ничего нет. — Улица-то есть, — задумчиво тянет она. — а он не сказал, где его искать, если вдруг что? — Н-нет, — но тут же хватает телефон, судорожно перелистывая страницы, и находит не замеченную ранее заметку. «Важно. Если проебёшься и потеряешь адрес, или ещё какая хрень произойдёт, двигай к местному вокзалу. Ячейка 17. Ключ, главное не проеби ключ!» — Спасибо, — шепчет он, совершенно не глядя на собеседницу. — Спасибо и простите, мне бежать надо. — Беги и береги себя, сынок, — слышит он в спину, но не обернуться, он уже весь там, на железнодорожной станции, замер около ящика, боясь открыть и тоже не найти совершенно ничего. Он несётся вперёд, не видя ничего перед собой, не обращая внимания на сбитых с ног пешеходов, на ругань и крики за спиной, ему нужно туда, к семнадцатому ящику, увидеть командира и снова ощутить себя цельным, правильным. Барнс, как и думал, замирает напротив ячейки, сглатывает на миг, прислоняясь лбом к холодному железу двери, и поворачивает ключ. Но внутри пусто, толь­ко клочок бумаги со следующим адресом. Барнс зажмуривается, сглатывая подступившую к глотке горечь, выдыхает несколько раз и захлопывает дверцу. Он справится теперь, когда снова есть цель и тот, кто ждёт.