Ключ от двадцати дверей

На Сен-Жан Барнс не торопится подниматься в квартиру, стоит на улице напротив дома, смотрит в тёмные занавешенные окна. Он слишком устал гнать самого себя вперёд к какой-то незримой неуловимой цели, будто за солнечным зайчиком в пасмурный день, боится, что это всё без толку и в конце не ждёт ничего, кроме кресла, жёстких фиксаторов, резиновой капы во рту, привкуса железа на языке и глаз, дававших надежду столько месяцев, смотрящих сейчас со злым прищуром, мол, нагулялся, Зимний? Пора и честь знать. — Верь мне, — отчаянно просил Брок, сжав его лицо ладонями перед Вашингтоном. — Какое бы дерьмо ни случилось, верь мне! Слышишь? И он верил, всё равно, хотя помнит каждого хэндлера, будто они выстраиваются перед ним в линию, одинаково усмехаясь, хмурясь, все властные, холодные, воняющие железом, кислым вином и страхом, пожирающим их изнутри. И Брок выбивается: стоит ровнее, смотрит в глаза с едва заметным ехидным прищуром, будто испытывает, проверяет, бросится ли на него цепной пёс Гидры, вцепится ли в руку или уберётся в клетку, лишь обоссав штанину. Он не боится, никогда, даже почувствовав железную хватку на горле, лишь откидывает голову назад, открывая шею, прикрывает глаза, глядя всё равно совершенно спокойно из-под ресниц, и бьёт под рёбра, чётко обозначая позицию. — Верь мне, — как мантра речитативом проходит сквозь годы, скользит в каждом движении хэндлера, в прикосновениях, взглядах, действиях. Брок слишком последовательно приручает, приучает к рукам, кормит чуть ли не с ладоней, ласково почёсывая за ухом, заставляя жмуриться от нехитрой ласки, и смотрит так, что Зимний верит. Всегда. На слово! Потому что командир, Брок, не может обмануть. И сейчас Барнс себя не понимает. Он же… верит? Или что-то изменилось за те несколько часов езды по трассе от Монреаля? Откуда в нём столько сомнений и желания ковыряться в прошлом, выискивая? — Верь мне! — будто на яву звучит в шквалистом ветре, срывающем листву с деревьев, пробирающимся под одежду, вытягивающем последние крохи тепла из уставшего тела. — Верю, — в тон ветру отвечает Барнс, сильнее запахивая куртку, сжимает в кармане заветную пачку сигарет и смотрит-смотрит-смотрит в чернеющий зев занавешенных тяжелыми шторами окон. — Я верю тебе, командир. В комнате темно и ожидаемо пыльно, но Барнс чувствует почти неуловимые изменения обстановки, будто Брок стал уже немного, самую малость другим. Вместо узкой койки в углу нормальная кровать, убранная тяжёлым синим покрывалом, и никакого ужасного коричневого пледа, чуть больше мебели, а не тот самый необходимый минимум, что был в остальных точках. Барнс проходит по комнате, машинально стирая пыль, проводит ладонью по гладкой поверхности стола, замирает у окна, чуть сдвигая штору, оглядывает улицу, подмечая очень удобное расположение, если придётся отстреливаться или быстро уходить. Командир, как обычно, всё продумал, подготовил. Барнс достаёт сигареты, выбивает из пачки одну, прикуривает, втягивая в лёгкие горький дым, жмурится. Он не курил уже очень давно. Последняя сигарета. Последний поцелуй. Встревоженный взгляд голубых глаз. Последняя улыбка. Всё это всплывает в сознании будто кадрами из старого фильма, затёртыми, покрытыми толстым слоем пыли, как и мебель в небольшой квартирке на Сен-Жан. Но впервые вместе с образами прошлого не приходит боль, лишь тяжелое ощущение потерянности, незавершённости, будто всё же упустил что-то важное, кого-то, кто стоит любой борьбы. Но Барнс не знает, не помнит. Только глаза — голубые, как апрельское небо над Бруклином, когда под ногами топко и мерзко от разливов грязи и дерьма, но стоит поднять голову или забраться куда-нибудь повыше, к небу, мир будто бы меняется, становясь кристально чистым и голубым, как его глаза, глаза Стиви. Барнс не знает, хотел ли он когда-нибудь встретиться ещё со Стиви, светлым мальчиком, идеалистом и занудой, и что сказал бы этот светлый крохотный человечек, увидь Барнса таким: сломанным, перемолотым временем и войной, вытертым до изнанки, до нутра, которое прятал, чтобы не пугать, не отталкивать. По крайней мере всё вспоминается именно так: постоянной беготнёй за тем, кто свято верил в непогрешимость их дружбы, совершенно не видя в глазах самого Барнса голод совершенно другого рода. Дым горчит, режет глаза, пропитывает сухой пыльный воздух квартиры, наполняя его знакомыми оттенками. Кажется, сейчас раздадутся тяжёлые шаги, и хриплый голос прикажет не маячить в окне и занять позицию за столом. — Солдат, я жрать кому положил? — Брок щурится, кривит губы в усмешке. — Ты бы клювом не щелкал, пока Таузиг ещё пытает детскую головоломку. А то скоро лабиринт победит, и здоровяк придёт заедать стресс именно твоей порцией. Барнс тянет носом воздух, явственно чувствуя запах вечно подгоревшего омлета. — Будешь нос воротить, принцесса, — чужое дыхание обжигает кожу. — Пойдёшь нахуй строевым шагом. Иди, жри! Барнсу хочется обернуться, встретиться с жёлтыми смеющимися глазами командира и поверить, что не мерещится, что присутствие Брока не иллюзия, не игра уставшего мозга, но он знает, что на столе не стоит любимая тарелка Зимнего, которую он упорно таскает в рюкзаке с тех пор, как впервые на ней получил свою собственную порцию совершенно ужасного омлета от командира, Таузиг не ходит кругами, поглядывая на оставшуюся без присмотра порцию. Он здесь совершенно один. Смартфон в руке мигает, оживая. — Зимний, — Брок не смотрит в камеру, хмурится, кусает губы. И Барнс не может оторвать взгляда от загоревшей кожи, кровоподтёка на левой скуле и ещё не успевших поджить ранах на шее. Брок тяжело дышит, откидываясь на стену, шипит, трёт затылок, зло сплёвывает. — Вот в кого ты такой ебанутый? Кто тебя учил лезть под пули? — Барнс усмехается, раздавливает окурок в пепельнице. Он помнит ту миссию, помнит, как под Броком проваливается бетонный пол, и тот, отчаянно глянув на Зимнего, падает в тёмную бездну. — Надеюсь, ты там не сдох ещё! — Брок смотрит устало. — Из Канады тебе валить надо, отморозок. А вот как, тут надо думать. Цырман мужик толковый. Его ксивы везде пройдут, но аэропорт все же опасен. Там те­бя, конечно, ждать не будут, решат, что ты не совсем идиот так палиться, и на этом-то и можно сыграть, но рисковано оно слишком. И у меня не так много возможностей и времени все для те­бя подготовить, так что тут сам. Ты умный малый, — командир кривится, смотрит зло. — Хотя кому это я, блять, объясняю. Сколько лет те­бя за ручку вожу, а ты все равно хуйню творишь, когда вздумается! Выебал бы тебя, если бы это хоть немного помогло встать твоим отмороженным мозгам на место! Вот хуле ты за мной прыгнул! Я сдохну — не жалко, а вот ты… — Брок кривится, отводит взгляд, нервно прикуривает, с наслаждением вдыхая. — Зимний, слушай сюда, выбраться из Канады несложно, добраться до Исландии тоже, хоть вплавь, но ты должен покинуть материк в ближайшее время, иначе я зазря столько лет жопу ради те­бя рвал. И ещё — я очень надеюсь, что ты там не расслабился без бдительного ока Брока, — скалится в камеру, радуясь получившейся хохме, но глаза выдают с головой, слишком много всего понамешано в этом взгляде, не разобраться толком. — И ты не забросил тренировки. Лично те­бя потом похороню в спортзале прямо под рингом, если ты пустил все мои потуги держать те­бя в форме по пизде. И не ешь всякую дрянь, понял? Всё, свободен… солдат. Барнс молча смотрит на телефон в своих руках, вертит чёрный пластиковый прямоугольник и так и эдак, стараясь понять, что же такое разбудил в нём этот странный монолог, почему в груди незнакомо печёт и губы сами собой растягиваются в улыбке, будто он узнал что-то очень важное, личное о человеке, которого, казалось, успел изучить досконально, а на деле выходило, что не так все просто было у его хэндлера, слишком много личного к высоко-техническому устройству с инвентарным номером семнадцать. И об этом было так приятно думать. Аэропорт Барнс отбрасывает сразу. Слишком много людей, видеокамер, считывающих устройств. Да и проблем с проходом через рентген скорее всего избежать не удастся, не с его рукой. Такое так просто не объяснишь, а убирать свидетелей ему совершенно не хочется, слишком много внимания привлечёт, и в Рейкьявике его, скорее всего, уже будут ждать с фанфарами и десятком автоматчиков. Остаётся порт. Барнс пересчитывает деньги, найденные в сейфе, и те, что остались на руках, и приходит к неутешительному выводу — либо воровать лодку, либо и впрямь придётся до Исландии добираться вплавь. Он несколько дней ходит по городу, снова пытаясь наполниться чужими жизнями, подсмотреть — каково это быть нормальным, совершенно обычным человеком. Любуется яркими витринами, парочками за столиками маленьких кафешек и старается сравнить с тем, что так охотно подкидывает оживившаяся память. Он всегда был чуть богаче Стиви, мог себе позволить и хорошую одежду, и обучение в местной школе, но там не было этого гордеца, а значит многое теряло смысл. Барнсу не вспомнить, как они оказываются в приходской школе вместе, лишь острые локти, пихающие его под партой, и полный возмущения и негодования взгляд голубых глаз, когда он зажимает визгливую Энни в темноте под лестницей. Тогда ему хотелось целоваться лишь со Стивом, а Стиву читать книги, которые мог достать толь­ко Барнс. Потом, уже Зимний часто ловил себя на разглядывании губ командира и тоже хотел их коснуться. Сейчас, когда воспоминания и о прошлом, и о более-менее настоящем роятся в голове пестрыми пчёлами, Барнс мо­жет сравнить эти два совершенно разных ощущения: хотеть завладеть кем-то и самому принадлежать полностью и безраздельно. Два совершенно разных чувства к разным людям порождают в груди странное равновесие и спокойствие. Он сейчас не хочет это обдумывать, командир дал задание, и Агент должен его выполнить! На набережной Сент-Андре многолюдно, но местных жителей легко отделить от громкого туристического многоголосья. Барнс ходит в бары, кафе, рестораны, где можно понаблюдать за местными, услышать нужные разговоры, но быстро понимает, что на главной набережной не бывает тех людей, кто может помочь ему в его нелёгком деле. Слишком много вокруг магазинов и людей с фотоаппаратами. Хотя Зимнему нравится эта непринуждённая атмосфера постоянного праздника. — Блять, Агент, ты можешь уже сам решить, что тебе нужно? — рычит Брок, опуская козырёк кепки ниже, прячась от любопытных глаз продавщиц магазина нижнего белья. — Как я вообще в это вляпался. — Командир обещал помочь с подарком для Мэй, — бубнит Зимний, с каким-то благоговением разглядывая выложенное на прилавок тонкое кружевное нечто, названия которого никак не удаётся подобрать его мозгу. — Убью того урода, кто тебе посоветовал купить Родригез трусы. Зимний на миг отводит глаза от белья. — Сладости нельзя, они портят фигуру, — громко произносит он, загибая на правой руке палец за пальцем. — Духи тоже, они выдают позицию. Цветы — не рациональны, стоят недорого и могут вызвать аллергию. За мелким животным не получится ухаживать во время миссий. Я читал, что девушки ещё любят бельё и игрушки мягкие, — и снова воззрился на кипенно-белое кружево. — Ебал я так жить, — застонал Брок, стараясь не коситься на хихикающих за прилавком девиц. — Давай уже быстрее, а? — Ты сам говорил, командир, чтобы я прекращал быть мурлом отмороженным и скорее очеловечился. Я стараюсь! — Ебическая сила. Брок приучал его выбирать с самого первого дня, ставил в тупик отвыкший от этого мозг, но не отступался, даже если Зимнего заклинивало намертво. Да и умел Брок настоять на своём. На следующий день с набережной Сент-Андре Барнс перебирается на Абраам Мартен, поближе к верфи и порту, разговаривает с рыбаками, матросами, слушает чужие разговоры, пытаясь понять, что же ему делать. Навыки Зимнего, конечно, помогут управлять небольшим судёнышком и в одиночку, но чем ближе осень, тем опаснее в водах Атлантики, да и командир вряд ли одобрит такие каникулы, но и брать на борт незнакомца никто не горит желанием. Барнс обходит пристань за пристанью, интересуется любой работой, пусть за копейки, за кусок хлеба, лишь бы добраться до нужного места. Надолго зависает у доски объявлений, водит по строчкам пальцем, перечитывая, наверное, в сотый раз, и никак не может заставить себя уйти прочь. По всему выходит, что из города ему не светит уйти ещё несколько месяцев, да и то если всё сложится удачно и удастся купить билет на какой-нибудь круизный лайнер до Исландии, и Барнс начинает смиряться, поглядывать по сторонам в поисках какого бы то ни было заработка, но нельзя оседать, даже временно. — Ты умный малый, — звучит в голове голос Брока, не воодушевляя, а скорее с укором, с лёгким сомнением. — И? — Брок присаживается рядом с тяжело дышащим Зимним. — Это всё? Щёлчок электрошока, и великий и ужасный Актив обделался? Заебись! — хохочет, вскидывая голову. — Слышали? Я сломал Зимнего Солдата! Бойцы настороженно переглядываются, косятся на нового хэндлера, слишком молодого, горячего, слишком острого на язык и заносчивого. Делают ставки, через сколько Агент раскатает сопляка по полу ровным кровавым слоем. — Вставай, отморозок, — Брок присаживается на корточки рядом с его головой, смотрит впервые серьёзным, пробивающим до нутра, до нежной подкорки взглядом, протягивает руку. — Я здесь, чтобы направлять тебя. Ты мой. Своим не причиняют боли, а это, — он похлопывает по ладони электрошоком. — Лишь для того, чтобы отучить тебя закусывать удила каждый раз, слыша звук разряда. Вставай, Солдат! Ты умный малый! Корабль он находит только через три дня, обшарпанный, полулегальный, с такой же командой без лиц и документов, подозрительным грузом и смешливым русским капитаном, который, долго приглядываясь и чуть ли не попробовав Барнса на вкус, признаёт его своим и пускает на борт в качестве младшего «prinesi-podai». — Старайся особо не светиться на палубе, пока не выйдем из Лаврюши, — цикает Максим, выкручивая штурвал и забирая влево по Флёв Сен-Лоран. — Погранцы всех моих в лицо знают, из-за тебя нас могут ласково, но настойчиво трахнуть. А груз требует осторожности, чувак. — Спрашивать про груз не стоит, да? — потягивая грог, усмехается Барнс. — Стволы, — пожимает плечами капитан. — Древесину? — И её тоже, — и улыбается во весь рот. — Иди, пока Русику подмогни, как бы он там один не насинячился от радости.