Ключ от двадцати дверей

А небо над головой высокое-высокое, словно космос и в то же время кажется что достаточно протянуть руку и можно его коснуться, дотронуться кончиками пальцев до этой бесконечной синевы, утонуть в ней, погрузиться настолько глубоко, что не всплывешь, останешься дрейфовать в бесконечности влекомый далеким светом. Барнс подолгу просиживает на палубе, несмотря на совсем не летнюю погоду, холодный порывистый ветер с океана, курит, одалживая сигареты у команды, вслушиваясь в крики чаек и ругань матросни. Есть что-то заманчивое в такой жизни: бороздить моря, умываться солёными брызгами и не зависеть от берега, быть свободным, но это значило и быть всегда в одиночестве. И, мо­жет, хорошо бы, правильно, но воспоминания не отпускают, не дают оторваться от действительности, и командир, за кем хочется укрыться, как прежде после обнулений, уткнуться носом в шею, слушать краем уха рокочущую ругань на всех подряд, и впервые за многие десятилетия ощущать тепло и относительную целостность, хоть в голове и было слишком пусто. — Не раскисай, Солдат. Вдвоём барахтаться не так напряжно. Уже совсем скоро. Барнс тогда не понимал что скоро, о чем это командир заговаривал всё чаще и чаще, но кивал, понимая — пойдет на все, что скажет ему этот человек, потому что Зимний Солдат принадлежит не ГИДРе или хэндлеру, а Броку Рамлоу. Пусть он уже не безликий Актив, а вполне осознающий себя человеком Джеймс Бьюкенен Барнс, отношение к командиру почему-то нисколько не поменялось, скорее наоборот, обросло ещё чем-то большим, чем волчья преданность и привязанность Зимнего. И он должен добраться до конца этого путешествия, чтобы понять, наконец, нужен ли он так же Броку, правильно ли он понимает все то, что читается во взгляде бывшего хэндлера. На «Ревущем» у Барнса много времени все обдумать. Ни капитан, ни команда не дергают странного пассажира, сразу принимая негласное условие — ни о чем не спрашивать. Да и у любого из них могло быть прошлое в разы похлеще, как шутливо отмахивается Максим, когда Барнс интересуется почему его никто никуда не гоняет, не тянет на какую-нибудь работу. — Отдохни, парень, — отмахивается Руслан, к которому Зимний приставлен как бы помощником. — У каждого из нас существует точка слома, и тут много мозгов не надо, чтобы понять, — ты близок к моменту невозврата, когда дерьма в жизни становится столько, что оно погребает под собой даже самых стойких. Нет, я могу найти, куда те­бя приставить, но лучше пообщайся со вселенной. И Барнс сидит на палубе, слушает тихий шелест волн, погружаясь все глубже, глубже и глубже в себя. Почему-то здесь, как бы спокойно и мирно ни было, воспоминания приходят толь­ко о войне, той, которая была до: до руки, до уродливых шрамов на все левое плечо, до стертых в крошево воспоминаний, самой невосполнимой потери — его Стиви, оставшемся там в Бруклине сороковых, до Того как его окончательно изуродовало многоликое чудовище, подчинило своей воле, застегнув на шее тяжелую цепь поводка. И название корабля — «Ревущий» слишком больно вгрызается под рёбра, будто тоже стараясь напомнить о войне. Во снах-воспоминаниях война была другой: за идею, за страну, за оставшегося по ту сторону океана Стиви, чтобы он мог жить по-человечески и не бояться, не вздрагивать от новостей. Там он писал длинные письма, перечитывал их ночами, представляя, как их берет в руки Стив, как читает смешно шевеля губами, зажмуривается крепко-крепко и прижимает листы к сердцу, и никогда не отправлял. Зачем его другу ненужные переживания и чужое сумасшествие, неправильность. Почему-то с кем-то другим Баки Барнс мог вести себя как угодно развязно, но рядом со Стиви всегда терялся, расправлял плечи и всегда старался быть хоть чуточку лучше, чем есть на самом деле. Все это Барнс вспоминает легко. Память, будто бы расщедрившись, сама подкидывает кадр за кадром: лагерь МакКой и холод, пробирающий до костей, слепая благодарность, что Стиви так никто и не взял на службу, сто седьмой полк и перелёт в душном брюхе дребезжащего и заваливающегося влево самолёта с несколькими десятками таких же, как и он, Италия, безрадостно серая, усталая, как лица местных и снова холод. — Сержант Барнс…32557, — сами собой шепчут губы. — Воевал? Барнс вздрагивает, вскидывается, готовый ринуться в атаку, клянёт себя за неосмотрительность, за то, что расслабился и подпустил к себе кого-то со спины, хмуро глядит на стоящего рядом Максима с вечной бутылкой бормотухи в руках, кивает. — Значит я правильно почувствовал, что ты из наших, — ухмыляется, тянет губы в улыбке, только нет в ней привычного разудалого шального веселья, а непривычно чёрные глаза смотрят словно сквозь прицел. — Афганистан, 735 бомбардировочный авиаполк. — Ваших? — Здесь все меченные старухой с косой, все побывали в таком дерьме, о котором гражданские никогда не узнают и не поймут, почему ты не поворачиваешься спиной, спишь сидя в углу, не убирая руки с оружия, почему Кира пьёт водку, как воду, а я не схожу на берег, — Максим поднимает голову, всматривается в небо, словно пытается что-то найти, не долго молчит, собираясь с мыслями. — Ты можешь остаться с нами, руки лишними никогда не будут, а на земле всё равно не поймут, от чего и куда ты бежишь. Когда-нибудь и ты устанешь врать и оправдываться. — Мне есть куда бежать, — зачем-то отвечает Зимний, сжав ладонью сигаретную пачку, из которой он не смог больше тронуть ни одной сигареты, боясь растерять последнее что осталось от Брока. — По крайней мере я надеюсь, что ещё есть. — Человек в телефоне? — капитан понятливо кивает. — Не думай, я не следил, лишь понять пытался кого попробую зазвать в команду. Я, конечно, не из этих, но война и не такое списывает, да и зачем умножать ненависть, на нашу долю её выпало и так предостаточно. — Это мой командир, — глухо отвечает Барнс. — Ты главное сам себе не ври, Сержант Барнс, — улыбается Максим, вновь становясь самим собой — смешливым вечно пьяным русским без царя и бога в голове. — В Рейк причалим завтра. Готовься. Стоим всего сутки, и у тебя ещё будет время передумать и остаться на «Ревущем». Барнс ступает на исландский берег ранним утром, чувствуя, как качает, ведёт в сторону, как немного кружится голова, отвыкшая от ровного положения земли. Он оглядывается, ловит на себе заинтересованные взгляды, в которых нет брезгливости и холодного расчёта, таких привычных на материке, лишь какое-то детское любопытство. Маленькая девочка с большой буханкой маковой плетёнки застывает около булочной, смотрит открыто, щербато улыбается, сверкает серыми глазищами с половину лица. Барнс оглядывается, но она кивает, стоит ему снова к ней обернуться, и снова улыбается, машет маленькой ручкой. Зимний улыбается в ответ. Ему нравится Рейкьявик, нравится холодным кристально чистым звенящим воздухом на рассвете, как небо расцвечивается всеми оттенками оранжево-золотого, будто краски кто плеснул, неспешностью жизни и улыбками местных. Ведь вроде никто не знает странного хмурого человека из триста пятнадцатой квартиры под самой крышей, но улыбается и желает доброго дня каждый, с кем он встречается по утрам на лестнице. — Зимний, — Брок хмурится, устало трёт глаза. — Ты ведь там? — он наклоняется вперёд, будто пытается заглянуть за камеру, за экран телефона, тянет руку, но обрывает себя, тихо ругается, сплёвывает на пол. — Я записываю всё это дерьмо и не знаю, жив ли ты, свободен ли. Глупость ведь. Ты, наверное, и не помнишь тот патрон, специально для меня, с именем на нём. Он помнит, пятая операция, без сбоев, подряд и Брок, почти легенда, обуздавший Зимнего. Помнит, как слишком поздно заметил снайпера, не успевая оттолкнуть или выстрелить первым, как странно замедлилось, растянулось время, и горячее тело командира под ним, прижатая к груди голова и боль, прошивающая плечо. Помнит свой хриплый стон, глухой звук падения за спиной и мат опомнившегося Роллинза. Помнит глаза Брока, чёрные, страшные от расширившихся зрачков, судорожная хватка на ремнях своей формы и заваливающийся горизонт. Помнит, что он тогда улыбнулся и был впервые счастлив послужить действительно благой цели, стать щитом для того, кто важен, пусть даже Актив и не совсем понимал почему. — А я никогда не забуду, — Брок кусает губы, оттягивая ворот футболки, тянет звякнувшую о жетоны цепочку именно с той пулей. — Ты впервые ослушался меня, Зимний. Впервые стал кем-то большим, чем винтовка с хуем, доказал, что живой. Да я, блядь, чуть богу душу не отдал, когда ты сжал меня, когда вздрогнул, улыбнулся, сучонок, радостно и к ногам оседать начал. Сам тебя чуть не добил, урода, — машет рукой, возвращая цепочку на место, отворачивается. — В Исландии нет баз Гидры, нет агентов, по крайней мере сейчас. Здесь можно затеряться и никуда не двигать, я оставлю тебе столько денег, что несколько лет нуждаться ты точно не будешь, потом примелькаешься и что-нибудь себе найдёшь по сердцу, — Барнс останавливает запись, зажмуривается насколько хватает сил, сглатывает горький комок. Неужто это всё, тот самый конец к которому он так стремился? Тихая и уютная гавань на краю света? Место, где можно ничего не бояться? Разве он не этого хотел? Нет, понимает Джеймс, трясёт головой, отскакивает от телефона, боясь услышать прощание, потому что нельзя так, приручать долго, обещая несбыточное, то о чём Зимнему и думать не положено, «разрешить спать на постели рядом», а потом открыть двери и сказать «свободен». Барнс же и не ради свободы всё это делает, будь его воля, ушёл бы в Канадские леса, и искали бы его там пару лет с собаками. Вся эта гонка, игры в шпионов, всё было ради одобрения в одних единственных глазах, касания руки к скуле, скупой, но такой долгожданной ласки и хриплого «ты справился, Солдат». Убирает телефон в сейф так и не дослушав, смотрит на пачки банкнот и уходит подумать, остудить голову. Странности начинаются, стоит ему только сделать шаг на улицу. Вроде он никогда не был в этом городе, не смотрел его расположение на карте, не видел фотографий, но везде видится Брок, каждый сквер, уютный дворик, безлюдная набережная, тихий шелест дождя — во всём этом ему чудится командир. — Не преследуй, — шепчет Барнс с горечью вглядываясь в стёртую непогодой нитку горизонта, ставшего единым целым с океаном. — Не преследуй, раз гонишь, отсылаешь от себя! Если я не нужен, если… если ты умер, оставь меня в покое, Брок! Имя срывается с губ стоном, летит дальше, подхваченное ветром, теряется, растворяясь в холодной солёной пене, но тоска не отпускает, гнёт спину, выламывает руки, крошит грудную клетку ударами сердца. Слишком знакомо, слишком страшно. — Halt! — раздаётся у самого уха, холодное дуло касается виска. — Hände! Солдат с нашивкой Гидры улыбается во всю ширину челюсти, потрясает винтовкой, уже предчувствуя награду. — Ich habe hier einen Scharfschützen. А в душе холодно. И не потому, что всё, отвоевался, скорее всего его, как и остальных ребят ждёт пуля и одна на всех могила, это не страшно, он готов был умереть ровно в тот день, когда впервые взял в руки оружие, но не за страну, он воевал за Стиви. И сейчас смерть — это не такое уж и наказание, страшнее всего представить похоронку в почтовом ящике самого важного, своё имя в списке погибших и яростное желание мелкого отомстить, проползти хоть на брюхе до самой Италии, куда угодно, но добраться до линии фронта и сдохнуть за друга. Сейчас так же плохо, будто снова потерял, и ничего уже нельзя сделать, снова распался на части, чувствуя, как сознание заволакивает привычной отрешённостью Агента, выстужает из груди полыхающую обиду. Барнс бездумно бродит по городу, не смотря по сторонам, не обращая внимания на дождь, порывистый ветер, что вымок до нитки, и уже время клонится к вечеру. Ему не плохо, не холодно, ему сейчас никак, словно выключился Джеймс Барнс одним щелчком тумблера возвращаясь в Вашингтон, когда он ещё не был сломанной, никому не нужной игрушкой, когда командир смотрел с гордостью, теплотой, иногда даже с непонятной для Актива нежностью. А сейчас, сейчас не осталось ничего. Только приличная сумма в сейфе и недослушанное пожелание счастливой жизни, подальше от того дерьма, что творится в мире. Барнс сам не понимает, как оказывается на единственной автобусной станции, зачем идёт к камерам хранения и вставляет ключ в замочную скважину ячейки с номером семнадцать, хотя знает, что от командира там точно ничего не будет, и обмирает, разглядев в полутьме знакомый клочок бумаги со следующим адресом где-то в Ирландии. Он бежит обратно в квартиру, смеётся, подставляя лицо холодным каплям дождя, обзывает себя мнительным кретином, ну потому что командир ведь сам говорил, что Зимний его игрушка, его боец, просто принадлежит только ему, а со своим он не расстается. — Здесь можно затеряться и никуда не двигать, я оставлю тебе столько денег, что несколько лет нуждаться ты точно не будешь, потом примелькаешься и что-нибудь себе найдёшь по сердцу, — Брок упрямо поджимает губы, смотрит прямо в камеру. — Но я тебя тогда найду, детка, поимею и отпущу на вольные хлеба, понял? — злится, нервно передёргивает плечами, тянет ремень перевязи. — Ладно, не слушай меня дурака, отморозок, ты свободен и можешь поступать как знаешь, но я продолжу оставлять для тебя хлебные крошки, пока они не приведут тебя ко мне. И мне поебать, что и как ты там для себя решишь. Не сиди только в столице долго, не нужно, чтобы здесь тебя запомнили, бери машину и двигай дальше по побережью. В Хёбн, и прошу, не пизди слишком с местными, ты для них новый и интересный, а слухи в маленьких общинах расходятся мгновенно, — Брок вздыхает, смотрит на скомканную в руке пустую сигаретную пачку. — Не сдохни только, Солдат. Хёбн встречает промозглой осенней сыростью и хмурым лицом нового связного. Йоун Бьёрнос не слушает гостя, манит в дом и усаживает за стол. — Поживёшь у меня, пока шторма не стихнут, а дальше решишь сам, останешься, или я отвезу тебя дальше. — Не останусь, — вскидывается Барнс. — Ешь, ребёнок, ешь. Ты сначала шторма пережди, а там решай. Брок одобрит. «Плохо ты его знаешь, » — почти срывается с языка, но Барнс лишь зачёрпывает полную ложку ароматного рагу и молча ест.