Ключ от двадцати дверей

В доме Йоуна всё подчиняется какой-то своей странной магии, и время, кажется, не властно над этим неразговорчивым человеком. Бьёрнос поднимается на рассвете, как только северное солнце едва-едва высвечивает бледнеющей полоской света горизонт, проходится по дому, поднимая шторы-роллеты на панорамных окнах, кое-где распахивает ставни, впуская в дом ветер и запах моря, открывает дверь комнаты Барнса, застывает на пороге на несколько минут, разглядывая его тяжёлым нечитаемым взглядом, и так же молча уходит, зная, что тот не спит, лишь старается дышать ровнее и ничем себя не выдать. Но Йоун не спрашивает никогда и ни о чём, так же молча наливает кофе, ставит на стол свежую выпечку, непонятно каким чудом появляющуюся каждое утро в его доме, стоящем далеко от ближайшего поселения, стоит Барнсу спуститься, и озвучивает список дел, совершенно не интересуясь, будет ли его гость заниматься чем-то из предложенного или проваляется день в постели. Кажется, этого северного человека оно не особо-то и волнует. — Дрова, — сухо произносит он. — Скоро придут дожди. Ещё в доме Йоуна нет электричества, кроме небольшого ветрогенератора, питающего небольшой гудящий аккумулятор в подвале, годный разве что подзарядить телефон. Каждая комната уставлена желтоватыми, остро пахнущими парафином свечами, дающими единственный свет, стоит только низкому северному солнцу перевалиться через горизонт. Первый месяц Барнс не задаёт вопросов, лишь с волнением каждое утро ожидает, когда хозяин объявит, что именно сегодня, стоит только собраться, они двинутся дальше, и каждый день, когда этого не происходит, он лишь сильнее стискивает кулаки и уверяет сам себя в правильности решения Йоуна. На второй и третий месяц, когда ветра становятся злее и зимнее тяжёлое небо опускается совсем низко, чуть ли не задевая седыми неповоротливыми тучами крышу, Барнс старается не выходить без особой надобности из комнаты. Он кожей ощущает голодный тёмный взгляд хозяина, скользящий по шее, почти физически оглаживающий его спину, и прилагает все возможные усилия, чтобы не кривиться, не замирать, выставляя руку в защитной стойке, и самому не кинуться на Бьёрноса, чувствуя в нём чересчур опасного и сильного противника. А ещё Барнса немного пугает, что воспоминания, до этого лившиеся почти безбрежной рекой, иногда погребая под собой, будто бы замерли, выстуженные холодными ледяными ветрами с океана, и совсем не ощущается присутствие командира, всё время пути незримо стоящего за его плечом. Барнс, впервые поддавшись порыву, ослушивается, не удаляет запись, и, стоило дому уснуть, погрузиться в ночную дрёму, усаживается в глубокое удобное кресло, подтягивает колени к груди и смотрит иногда на замерший кадр, картинку с длинной цепочкой, зажатой в кулаке Брока, на небольшой кусочек свинца, ставший отправной точкой всего, что сейчас происходит в слишком богатой на события жизни Зимнего Солдата. На Рождество Йоун украшает дом ещё большим количеством свечей, тяжелыми гирляндами из живых еловых и сосновых ветвей, развешивает по дверям венки из можевельника, наполняя дом хвойным духом. Разжигает внизу камин и каждый вечер упорно зовёт Барнса присоединиться к нему у огня. Может, если бы Йоун не смотрел так, как смотрит, если бы Барнс не ощущал недосказанности, если бы не слышал шаги под своей дверью, когда он в очередной раз по кругу просматривает послание от Брока, вслушиваясь в голос, если бы… как много было этих «если». И Барнс качает головой, отказывается, чтобы просидеть половину ночи на полу у окна, наблюдая как пушистые лёгкие снежинки кружатся в чернильно-чёрном небе. — Спустись сегодня, — Йоун смотрит прямо, но в комнату не входит, замерев на пороге, лишь по-звериному ведёт носом, втягивая воздух, будто принюхиваясь, и добавляет, явно видя, что Барнс уже ищет повод снова просидеть в комнате до рассвета. — Сегодня Йоль. Брок не одобрит. Эти три слова словно кипятком обдают. Барнс злится, потому что хозяин нащупал его слабость, понял, чем может пронять неблагодарного гостя, который отказывается делиться своим теплом в зимнюю студёную пору и прячется по углам, собирая самого себя по осколкам, складывая душу и сердце из того, что удалось вспомнить и решить для себя. Йоун сидит у огня, подбрасывая дрова, тянет к огню большие ладони, и Барнсу с лестницы видится, что яркие языки пламени ластятся к его рукам, лижут ладони. — Иди к огню, ребёнок. Барнс плохо помнит вечер и ночь, только как пел Йоун странным, глухим, гортанным голосом, негромко наигрывая себе на гитаре, как тепло от камина расползалось по телу, отогревая, укутывая, а в голове шумело, как когда-то в сороковых после шумных пьянок в доках после рабочей недели. Виделся Стиви, смешливо морщащий нос, отмахивающийся от лёгкого пуха одуванчиков, Брок, получивший в затылок снежком, матерящийся и обещающий закопать слишком меткого урода. И от этих воспоминаний в груди разливается щекотное чувство полного и безраздельного счастья, будто это именно то и те, кто ему так необходим. Наутро Барнс просыпается с пустой головой в своей комнате, долго смотрит в окно, пытаясь понять, что же с ним произошло, но ничего толкового вспомнить не получается, только глаза Йоуна, горящие огнём в темноте, с тонкой полоской едва заметной радужки из-за огромного чёрного зрачка, похожего на оружейное дуло, и голос: — Брок одобрит. Больше Йоун не смотрит с желанием, не прожигает спину взглядом, будто узнал всё для себя нужное, принял решение и смирился с ним, но зато вплотную занялся физической формой Зимнего, гоняя того утром по заснеженным дорожкам вокруг дома и свалив на него большую часть работы по дому. — Тебе воевать! Тело не должно забыть войну! — пространно отвечает на любые вопросы зачем, отмахивается и уходит в подвал, плотно притворив за собой дверь. Мышцы горят огнём, голая кожа спины содрана до мяса, дыхание вырывается с хрипами. Барнс зажмуривается и ныряет, чувствуя как тело прошивается будто тысячей острейших игл, как крошатся кости и истончаются нервные волокна, но он дергает руками, гребёт в чёрной ледяной воде вверх глотнуть хоть немного воздуха. Зимний ликует: снова почувствовал силу в собственном теле, отточенность движений, плавность шага. Он бежит по берегу, перепрыгивая с камня на камень, краем глаза ловит движение, смещаясь влево, падает, нырком уходя в сторону, прячется за ближайшим валуном. — Час сорок, — громогласно разносится над пляжем. — Хорошо, ребёнок, Брок одобрит. Барнсу иррационально хочется улыбаться, подпрыгнуть на месте только из-за этих двух слов об одобрении, бежать дальше, быстрее, ведь командир одобряет, хотя он и не может понять, откуда это знать Йоуну. — Расскажи мне о нём, — отваживается попросить Барнс, когда вьюга заметает их домик по самые окна и хозяин хмуро запрещает открывать двери и выходить. — Волчья пора, — поясняет он и достаёт большую кастрюлю и пряности. На кухне пахнет кардамоном, мускатом и корицей, тихо потрескивает огонь в очаге, свечное пламя вырисовывает на стенах причудливый орнамент, сплетаясь с тенями, и Йоун добродушно улыбается в большую пузатую кружку. — Рассказать, — он косится на замершего в углу Барнса. — Он же твой. Ты должен сам его знать. — Командир, — начинает Барнс и замирает, потому что и правда, он знает Брока, не всегда понимает его поступков, но никогда не лишается уверенности в том, что оно во благо, притом не самого Брока, а остальных, на кого направлен взгляд жёлтых, будто бы волчьих глаз. Барнс знает, что каким бы мудаком или садистом не считали его командира в Гидре, со своими он всегда честен и прям, не жалея ни ласки, ни затрещины. Учит жёстко, так, чтобы повторять не приходилось, но помнит все важные даты своих бойцов, знает о них всё. Он знает, как пахнет Брок после душа, когда выволакивает на себе полубессознательного после крио Зимнего, как горчит на губах его злость, и сладкой патокой растекается сытое довольствие, потому что его детка работает без сбоев. Знает, какая тёплая у него кожа, как кривит губы, когда Агенту вдруг взбредает что-то в голову и он лезет на колени, трепетно жмётся к груди, заглядывает в глаза. Знает взгляды, движения, дыхание, ритм сердца. И знает, что он никого так досконально не знал, даже далёкого Стиви, нежно любимого, но настолько же и недоступного. — Знаю. Барнс всё чаще смотрит на море и реже берёт в руки телефон, он уже выучил короткое видео посекундно до каждого движения, тяжёлого усталого вдоха и больше не может видеть командира так, без возможности дотянуться, хотя бы встать рядом, едва заметно коснуться бедра, почувствовать себя на месте. — Завтра, — бросает Йоун. — Но ты можешь остаться здесь, со мной. — А Брок одобрит? — усмехается Барнс, спешно закидывая вещи в рюкзак. — Нет. Не одобрит. Яхта идёт споро, подпрыгивая на волнах, будто бы ощущает нетерпение Барнса, застывшего на носу, всматривающегося в даль горизонта, будто бы он может разглядеть так далеко скалистый берег Ирландии и готов сорваться, прыгнуть в воду как есть, добираясь до отмели в пару гребков. Йоун лишь хмурится и качает головой, поминая неусидчивую молодёжь. — Ты ещё можешь остаться, — бурчит он, прямо глядя Барнсу в глаза, когда яхта швартуется на пристани. — Не могу, — качает головой в ответ, забирая рюкзак. — И, спасибо. Дублин встречает ярким утренним солнцем, бьющим прямо в глаза, праздничным, почти сумасшедшим весельем и невероятным количеством галдящих и куда-то спешащих людей в зелёном, но Барнс слишком устал, чтобы реагировать на тычки, попытки с ним обняться и всячески потискать. Голова гудит от мыслей, ожиданий, а вдруг в этом городе что-то снова пойдёт не так. Он, конечно, хорошо отдохнул у Йоуна, за что и был северному хозяину благодарен, и прекрасно понимает от чего Брок направил Зимнего именно к этому старому другу. Добродушный и немного нездешний Йоун Бьёрнсон лечил раскуроченные войной, временем и людьми души вернее любых врачей и новомодных практик, он согревал своим огромным сердцем, прятал у себя на груди, объясняя, что мир на самом деле прекрасен, достаточно выйти на рассвете на утёс, раскинуть руки — и ты почувствуешь, как жизнь по капле наполняет тебя, и ты сам становишься чуточку более открытым для красоты и волшебства. Те несколько месяцев, что Барнс прожил в хижине Йоуна, ему ни разу не снились кошмары, не напоминали о себе мысли из прошлого Зимнего Солдата, которые постоянно преследовали на большой земле, не оставляли ни на минуту. Здесь Барнс жил, как велела ему душа, он бы может и остался, радовался бы каждому дню, как последнему, если бы рядом, на соседней подушке или в другой комнате точно так же просыпался бы командир, но Брок был где-то в неведомом Там, ждал его, записывая видеозаписи. Барнс попадает в квартиру без проблем, поднимается по скрипучей лестнице как и всегда на последний этаж, открывает дверь ключом, ставшим проводником на этом пути, входит, оглядываясь в поисках очередного несоответствия, отличия от предыдущих мест ночёвки, что-то едва уловимое, но в то же время ясно доказывающее, что он здесь был, хоть и давно, но точно так же проходил, прикидывая, все ли нужное успел подготовить, хорошо ли открываются ставни балконного окна, не пропускают ли шторы свет и можно ли найти хоть один не простреливаемый угол, куда можно поставить широкую кровать. Новое он видит сразу, цепляется взглядом за предмет которого быть не может здесь, не должно, потому что командир всегда был невероятно аккуратен, не оставляя личных вещей, кроме, разве что, початой пачки сигарет, а тут… на спинке стула чёрная мятая футболка, словно человек толь­ко вышел за сигаретами, оставив в квартире личные вещи, свой запах, винтовку в шкафу. Зимний замирает на пороге, ему на миг кажется, что гонка закончена, он поймал ускользающий от него призрак Брока Рамлоу, успел наконец-то в нужное время, и стоит просто сесть в кресло у стены, набраться терпения и дождаться, пока в замке провернется ключ, открывая последнюю одинокую дверь в городе, которого он не знает. Но шкафы пусты, не пахнет кофе и сигаретным дымом. Вообще после тёплого живого дома Йоуна очередная квартира-убежище кажется неживым обглоданным скелетом, и толь­ко мятая футболка, как напоминание о цели этого бесконечного бегства. Барнс сдергивает ее со спинки стула, нервно кривит губы, боясь сорваться и уткнуться носом в чёрную ткань, заскулить потерянным волчонком, и отпускает себя, утыкается, втягивая носом едва заметный запах его Брока, и скулит едва слышно, потому что можно, никто не видит, как он сползает на пол, вжимаясь лицом в тряпку, и можно представить что… — Ну и что это? — Брок смотрит насмешливо, но в то же время тепло. — Что это ты расклеился совсем, Дет­ка? — сильные пальцы вплетаются в волосы, тянут за пряди, массируя чувствительно место за ухом. Зимнего ведёт, корёжит, круша программные установки, и он тянется за ладонью, за ласковым теплом, трется лбом о плечо, шею, мокро лижет, оставляя влажный след на коже и, кажется, даже едва слышно урчит. — Эк его заклинило, командир, — невесело усмехается Роллинз, на всякий случай перехватывая винтовку поудобнее, чтобы можно было успеть огреть прикладом Актива до того, как он успеет причинить командиру совсем уж непоправимый вред. — Много ты понимаешь, дубина бесчувственная. Иди, погуляй лучше, — приказывает Брок, немного потерянно улыбаясь, гладит по спине своё ласковое персональное проклятие с напрочь выжженными мозгами и клянётся вытащить его, чего бы это ему ни стоило, шепчет едва разборчиво, надеясь, что никто никогда не услышит о его слабости. Но Барнс помнит каждое слово. Телефон находится на привычном месте, и Барнс больше не боится нажимать кнопку включения, стоит чёрной коробочке немного подзарядиться и пискнуть приветливо. — Хей, Зимний, — Брок улыбается шало, смотрит расфокусировавшимся взглядом, трёт губы тыльной стороной ладони, и Барнс вдруг понимает — командир пьян настолько, что почти не контролирует самого себя. Таким он видел Брока лишь однажды, когда очередная судьбоносная пуля прошла в каком-то миллиметре от сердца Роллинза. — Тебя там нет, урода. Откуда знаю? Просто знаю, смирись с этим. Ты, скорее всего, остался в грёбаной Исландии под боком этого уёбка. Остался. Я бы тоже там остался, если бы в тебя не влип. — Брок смеётся зло, пристально смотрит в камеру. — Или всё-таки ты там, детка? Смотришь на меня ёбанными глазами на половину лица, облизываешь грёбанные губы, — он откидывается назад, на спинку того самого стула, где забыл футболку, гортанно стонет. — Ёбаный ходячий секс. Как с тобой работать и не бегать дрочить от одного взгляда? А-а, поебать. Инструкции ты получил и отъебись, понял? — Он подаётся вперёд, облизывает пересохшие губы, смотрит голодно. — Ты должен выжить, Солдат, что бы ни произошло, помни, твоя жизнь важнее этого грёбанного мира. Всё, конец связи. Роллинз, накати-ка мне ещё сто пятьдесят… — кричит куда-то в сторону. — Хватит тебе, командир, — звучит из-за кадра знакомый голос Джека. — Не будь мудаком… — и связь видео обрывается. Барнс закусывает губу. Он прекрасно понимает, что командиру совсем одному всё это было бы не потянуть, всё же он обычный человек, хотя и кажется иногда двужильным и более модифицированным, чем сам Агент, обходясь без сна и пищи наравне с Зимним. Но всё равно то, что кто-то чужой посвящен в их тайну, кажется неправильным, противоестественным, но Барнс может только смириться и надеяться, что Роллинз понимает: случись что с Броком, Зимний Солдат придёт за ним. К вечеру, когда городской шум пробирается в квартиру, несмотря на хорошую звукоизоляцию, Барнс решается выйти, немного развеяться, прогнать из головы навязчивые мысли обо всём происходящем, попытаться перестать обвинять командира не пойми в чём, выгнать из сердца дурацкую ревность к Джеку, человеку, который всегда стоял за плечом Брока что бы ни случалось, прикрывая, вытаскивая там, где командир мог не справиться сам. Он мог быть соратником, братом, и это несказанно бесило Барнса, которому всегда доставалось место лишь винтовки в руках Брока. Но последние события говорили об обратном. Никто не станет так напрягаться из-за пусть и безотказного, но оружия. То, что в городе какой-то праздник, он понимает ещё с утра, но тогда сил оглядеться не было никаких, и хотелось лишь тишины, уединения и новый кусочек мира, где есть Брок, где не надо бежать, петляя, заметая следы. Запереться в квартире, запустить видео по кругу, смежить веки и слушать. Город лихорадит, он гудит, как огромный растревоженный кем-то улей. Улицы сияют, горят от обилия зелёного и золотого, отовсюду гремит музыка. Город живёт какой-то своей жизнью, дышит, оглушает канонадой фейерверков, взмывающих вверх нездешними огнями, осыпающими беснующуюся толпу сверкающими искорками, лишь сильнее воспламеняя. И Барнсу хочется быть сопричастным, так же полыхать, двигаться в такт биения тысяч сердец, кружиться в хороводе, вскидывая в едином порыве руки, пить пиво, смеяться странным шуткам. Хочется стать лёгким и нестись над толпой, чтобы коснуться каждого, наполниться этой магией, притянуть к себе вот так же кого-нибудь, найти своими губами чужие и пить их, зажмурившись, представляя голубые, чистые глаза, мягкие солнечные волосы под ладонями или колючий от щетины жёсткий подбородок, раскатистый хрипловатый смех. И он пьёт, танцует, орёт в голос вместе с сотнями таких же ярких и громких. Бежит куда-то, увлечённый чьей-то рукой, смеётся, ударяясь затылком о каменную кладку дома, ощущая прикосновения, чужую ладонь на вздрогнувшем животе, свистящий шёпот, стон, горячее дыхание на шее и объятия выбивающие дух. — Брок, — стонет он, вжимаясь в податливое тело, трётся, стараясь вобрать в себя тепло, почувствовать правильный запах, отдаться тому, о ком бредил длинными ночами в Хёбне, или взять самому, подчинить, вылюбить, показать, как хорошо бывает, когда ладонь надавливает на затылок, опуская ниже к самому паху, как сладко сцеловывать вздохи удовольствия с чужих губ. — Стиви, малыш. Барнса ведет, пьянит пряный аромат алкоголя. — Парень, тебе, я думаю, хватит, — смеётся кто-то рядом, отбирая очередную бутылку. Кто-то бьёт по щекам. — Куда тебе? Ты с нами? — В Бирмингем, — отзывается Барнс, уплывая в темноту.