Ключ от двадцати дверей

Барнс просыпается от протяжного визга клаксона, тёплых солнечных лучей гуляющих по лицу, многоголосых криков чаек и мерного покачивания. Первые мгновения ему даже кажется что он до сих пор в Квебеке, только взошёл на борт «Ревущего», удобно устроился на продуваемой всеми ветрами палубе, завернулся в свою куртку и задремал, пригревшись, но потом осознаёт, что лежит, неудобно подвернув под себя правую руку на заднем сиденье совершенно незнакомой машины, и ему в спину упирается его же рюкзак. Мысли путаются, медленно ворочаются в пустой голове. Вроде бы он только вчера прибыл в Дублин, снова поймал конец тонкой путеводной нити, протянутой когда-то специально для него командиром, только добрался до квартиры, толком ничего не осмотрев, нашёл футболку, как маяк, ориентир, доказывающий, что это всё не сон и вот он снова не пойми где. Если судить по ощущениям… плывёт? Правда почему в машине? — Хорош же ты спать, приятель, — в открытое окно просовывается вихрастая голова совершенно не знакомого Барнсу человека. — А вот пить совершенно не умеешь. — Где я? — хрипло шепчет Барнс, нервно сглатывая, трёт горло. — На пароме. С тебя, кстати, семьдесят пять фунтов, — во весь рот улыбается незнакомец, протягивая Барнсу початую бутылку с водой. — Клара думала, ты проснёшься только в Холихеде, так что с неё двадцатка. Ты давай приходи в себя и выползай. Погода чудо как хороша и вроде в кафетерии на верхней палубе остался чай и, уж извини, на тебя место в каюте мы не бронировали, ты как багаж шёл, — подмигивает друг некой Клары и исчезает, оставляя Барнса самого разбираться в том, что вчера произошло. Память снова похожа на дырявое решето и отказывается объяснять его странное вчера. Барнс с трудом понимает, что же произошло. Помнит только шум, веселье прокатывающееся по венам, заполняющее голову до самых краёв, помнит желание слиться с толпой, стать единым организмом, подчинённым единому ритму, а ещё ревность — совершенно новое незнакомое чувство, горько-кислое, оседающее на языке, и то, что впервые не пересматривает запись по нескольку раз, удаляя сразу. Он с трудом выбирается из машины. Мир качает, накреняет то влево, то вправо. Вокруг десятки людей, галдящих, смеющихся, пьющих горячий кофе в стороне от всех, машины, какие-то ящики и вода, бескрайняя сверкающая синева вокруг. Барнс покачиваясь, стоит и смотрит вперёд, за борт парома, на который хотел сесть только через пару дней. Баки стоит у борта, держится обеими руками за леер и ему хорошо. Вчерашняя вспышка будто бы что-то поменяла, вскрыла какой-то запрятанный глубоко внутри резерв, позволила шире взглянуть на мир вокруг себя. И пусть Барнс ещё толком ничего не помнит, что было до Гидры, до бионики, но где-то глубоко внутри он примирился со всем, что может принести память. Сейчас главное — добраться до следующей двери, найти телефон и вновь увидеть Брока, узнать, что тот не бросил затею на половине пути, что всё ещё верит в своего Солдата и ждёт его где-то там, в конце дороги. Через тринадцать совершенно бесконечных часов паром прибывает в Холихед, выпуская людей на пристань. Барнс поднимает ворот повыше и выходит в город, которого не было в списке его командира, проходит по улицам, заглядывая в лица людей вокруг. Холихед ничем не отличается от всех тех городов, где он бывал до этого, не задерживаясь, проезжая мимо, не запоминая названий улиц и каких-то отличительных деталей. Те же дома, люди, небо, тот же асфальт под ногами. Барнс останавливается около какого-то кафе, точно такого же, как в Оттаве, всматривается в большое панорамное окно, цепким взглядом ловит лица официантов и даже, кажется, узнаёт. Та же девушка с ярко розовыми волосами протирает бокалы за стойкой и строит глазки всем подряд, те же кружки, лёгкие ажурные пирожные. Барнс замирает на мгновение и понимает, что надо бежать, и это не память играет с ним злую шутку, а лица и правда те же самые, смотрят внимательно сквозь толстое витринное стекло, словно стараются просветить, залезть в голову, понять, куда он так торопится, каким будет следующий шаг бывшей винтовки Гидры, кто её хозяин, и чья рука взводит курок. Улицы мелькают, проносясь мимо с небывалой скоростью, дома сливаются в одну разноцветную вереницу. Барнса гонит страх, леденящий ужас быть узнанным, пойманным, возвращенным обратно, туда, откуда сбежать уже не получится, потому там не будет командира, его широкой спины, твёрдого плеча и уверенного голоса. Он не понимает, как выбирается из города, сколько прошло времени и правильно ли двигается. Странный, настроенный непонятно на что навигатор ведёт его какими-то лесными тропами, обходя кемпинги, палаточные лагеря тут и там понатыканные вдоль трассы. В парке Гуайдер Форест он наконец останавливается перевести дух. Лёгкие горят, тело выламывает страхом, ощущением чужого взгляда оружейным дулом упёртым в спину. Барнс устало оседает на траву, переводит дыхание. В голове пульсом бьётся странное ощущение липкого ужаса, ещё одного нового неприятного чувства, неизвестного Агенту, глупого, неэффективного, сбивающего и так основательно расшатанные направляющие оставшиеся от Зимнего Солдата. Хочется достать телефон, отмотать записи, которых нет, в самое начало и погрузиться в командира, напомнить самому себе его голос, причину бежать куда-то сломя голову, почувствовать себя снова важным, достойным непонятного доверия, стремления сохранить, спрятать, дать то, что не под силу никому другому — свободу. Но в телефоне пусто. Барнс хватается за голову, судорожно роется в рюкзаке, вспоминая, что ничего не взял с последнего места: ни денег, кроме тех, что были в его кармане, а потом перекочевали к Кларе за билет на паром, ни сухпайка, даже футболку и ту он отбросил, стоило услышать голос Джека. В груди снова противно тянет, дёргает тем самым неприятным чувством собственничества, желанием захапать Брока себе, чтобы никто не смел смотреть даже в его сторону. И это странно, дико, непонятно, для рационально мыслящего Зимнего, ново для Барнса. У Зимнего Солдата никогда не было ничего своего. Не положено. Не было своих, тех, кому можно довериться, открыться, пожаловаться, пока не пришёл Брок и его волчата, такие же верные, зубастые и совершенно непонятные Зимнему, но оттого ещё более привлекательные, интересные. На земле сидеть холодно, но мысли в голове проносятся роем блестящих снежинок, не дают подняться, двинуться дальше, пока всё это хоть как-то не осядет, не уложится на своих местах. Барнс вспоминает годы, проведённые рядом с Броком и его волчатами, пересматривает, перебирает события, словно бусины, нанизанные на нитку, рассматривает под разными углами, пытаясь понять, почему он сам так сильно привязан к одному из тех, кого вроде бы должен ненавидеть всем сердцем, почему идёт, словно по путеводной нити, надеясь, что там, в далёком конце этой гонки, будет не свобода, а бывший дрессировщик? И ответ приходит оглушая, выбивая из лёгких остатки воздуха — Брок нужен ему, необходим. Он его… любит? Барнс тяжело поднимается. В груди не переставая бухает сердце, бьётся непривычно сильно, но от принятия такой простой истины отчего-то проще не становится. Кто-то другой, из практически чужого прошлого, конфликтует, не желая сдавать позиции, становиться прошлым, уступить место, которое занимал долгое время, но затёрся электрическим током. — Командир, — шепчет Барнс, кусая губы. — Командир… — зовёт в темноту леса, надеясь снова уловить, почувствовать ту самую нить, что мелькала перед самыми глазами всего несколько часов назад, только руку протяни. Ту самую, что Брок, сам того не зная, протянул между ними. Барнс поднимает голову, бесконечно долго вглядывается в начавшее темнеть небо, едва видное за кронами обступивших его деревьев, думает, прикидывает, куда же ему двигаться дальше. Идти по трассе пешком слишком долго. Барнс примерно помнит карту, рассчитанный поминутно командиром маршрут и тот путь, что на машине займёт лишь без малого шесть часов, пешком придётся преодолевать в течении двух дней. Но это не пугает. Идти одному не страшно. Холод пробирается под куртку. Барнс дёргает плечами. Ему не нравится ревность, но ещё больше ему не нравится страх. Он отупляет, мешает здраво рассуждать, реагировать по обстановке. Вот чего он так напугался? Что его нашли? Раскрыли? Что, он не сможет отбиться? Или у кого-то из того кафе есть коды? Зимний никогда ничего не боялся. А Барнс боится. Зимний бы вошёл в кафе, закрыл бы за спиной дверь и положил бы всех до одного голыми руками, спрятал бы тела в подсобных помещениях и думать бы забыл о всяком сопутствующем ущёрбе, получив бы правда потом по шее от командира и долгую отповедь на тему «Люди себя так, блядь, не ведут, Зимний!» Асфальт пружинит под ногами. Впереди пустота, за спиной так же ничего нет и ощущение какой-то пьянящей свободы, словно за спиной с болью начинают прорезаться крылья. Зимний никогда не ощущал себя так. В глазах темнеет. Барнс спотыкается, слепо глядя на пустое полотно дороги впереди себя. Ему снова страшно. Он впервые ловит себя на том, насколько сильно меняется, как его перекраивают возвращающиеся воспоминания, подаренная командиром свобода воли, делая из Актива, Агента, Зимнего солдата кого-то совершенно другого. Спаивая, перекручивая заново сознание, выворачивая все привычные установки наизнанку. И Барнс с ужасом понимает — он не знает, нужен ли новый он командиру. Пальцы сами собой судорожно хватаются за телефон, листают пустые страницы, открывая окна и программы, значения которых он не понимает, и ищут хоть что-то, какую-то зацепку, что это всё не просто так, и он не останется один только потому что он больше не Отморозок Брока, не Зимний уёбок, не легендарный Призрак, не безотказная винтовка, которой так сильно гордился командир. Барнс сглатывает густую вязкую слюну. А что, если он ошибся и делает совсем не то, что от него хотели? Что, если он окажется совсем один только потому, что он Баки Барнс? — Сегодня у нас в наряд по кухне заступает… — Брок обводит насмешливым взглядом притихших бойцов. — О, Зимний, нехуй отлынивать от трудовой повинности! Встал и в пищевой блок. — Командир! — воют в один голос остальные, смотрят умоляюще. — Ничего, вам полезно жрать бетон, — ухмыляется Брок. — Я его поднатаскал, так что отморозок справится. Верьте в него. — Командир! Так он опять плиту подорвёт и нам неделю на пайках сидеть придётся, — резонно замечает Роллинз. — Или ещё, чего доброго, потравит нас. Это же Зимний, он в ядах спец. — Не понимаю к чему ты ведёшь, боец, — Брок закладывает руки на спину. — Зачем Отморозку вас травить? Он вас любит. — Ага, как же, — бурчит Роллинз, вспоминая, как не далее, чем вчера, травили байки и всячески полоскали Агенту кости, иногда поглядывая на безмолвно чистящего снайперскую винтовку в нескольких шагах от них Зимнего. Они бы и не думали паниковать, если бы не его взгляд — слишком живой, насмешливый. — Ну, а хули, — скалится в ответ Брок и уходит, залихватски насвистывая себе что-то под нос. Барнс выдыхает осторожно, сквозь зубы, чтобы позорно не сорваться на всхлип. Он нужен командиру, всегда был нужен — и тогда, когда не мог двинуться без приказа; когда впервые мозолистые руки прижали его голову к плечу, провели по волосам, успокаивая, хриплый со сна голос что-то нашёптывал; когда он метался зверем и отказывался садиться в кресло; когда сломал Таузигу руку лишь за один хлопок по плечу; когда начал вспоминать. Он нужен. До Бирмингема Барнс добирается без происшествий, иногда ловя машины. Почему-то люди доверяют незнакомцу, останавливаются, предлагая подвезти одиноко бредущего по ночной трассе путника, делятся свежими бутербродами, горячим чаем и своими жизнями, рассказывают слишком многое, по мнению Барнса, но он слушает внимательно, впитывает в себя чужие переживания, пытаясь понять правильно ли он делает, так ли «живут люди». На Уэверли-Роуд недалеко от старой мечети, Барнс пьёт сладкий ванильный латте, выгребая последнюю наличность из карманов, жмурится на солнце, катая на языке сладость. Он тянет до последнего, пока не зажигаются фонари, пока улицы не становятся безлюдно пустыми, чтобы пробраться мимо консьержа, засевшего на первом этаже дома, чей адрес значился следующей точкой. Вскрыть стандартную дверь со стандартным замком секундное дело. Барнс замирает в темноте коридора, прислушивается, стараясь уловить хоть что-то, какое-то шевеление, лишний выбивающийся из сонного пыльного ничто. В квартире пусто. Барнс загоняет глухую тоску глубже в себя, разувается, оставляет куртку на вешалке, проходит в единственную комнату, окидывая её цепким взглядом, выискивая несоответствия, хмыкает, вскрывая тайник. Глупо было бы надеяться, что Брок здесь, пусть вышел за сигаретами или свежим кофе, оставив развороченную постель, окурки в пепельнице на подоконнике, не задёрнутые занавески или включённый без звука телевизор. Глупо ждать новой оплошности, случайно забытой вещи от того, кто с каждым годом набивает руку в составлении планов операций. — Зимний, — Брок смотрит остро, прямо в объектив, не отводя взгляда, не жмурясь, как обычно, будто и правда видит. — Я не хочу, чтобы ты ехал в Лондон. Не хочу, чтобы ты вообще болтался по свету, как неприкаянный. Но выхода у нас с тобой нет, верно? Я ведь даже не знаю, выгорело ли тебя вытащить, есть ли смысл в этой беготне, — он выдыхает, откидывается на спинку стула, смотрит устало, и Барнс не может оторвать взгляда от лица своего командира, находит новые морщинки, совсем свежий шрам, пересекающий бровь. — Гидра зашевелилась активнее. Пирс носится по базам, но начальство будто хуёв наглоталось — молчит. Я не знаю, что за ебанина творится, но меня отсылают в ЩИТ. Не ебу, кто будет работать с тобой, — Брок скребёт затылок, отводит взгляд. — Хотел бы я сказать, что обойдётся, но, чувствую, это только начало. Зимний, я понимаю, что вот сюда говорить смысла не имеет, но, блядь, не выёбывайся, будь послушным, сука, мальчиком хоть раз за свою ёбаную жизнь, не дай повода тебя обнулить! — и снова тяжёлый выдох, полный горечи, тревожных ожиданий. Барнс сжимает живой рукой телефон. Он помнит накативший ужас, когда очнулся и не увидел его, когда искал глазами, сорвался с кресла, падая на кафельный пол, полз к двери, и разряды шокера в шею, между лопаток, чуть выше крестца. Он помнит, как стискивал зубы, чтобы не звать, не скулить просяще, помнит, как чуть не возненавидел, пока кто-то из техников, видимо, подкупленных командиром, не передал зашифрованную записку и яблочную карамельку в ярко жёлтом фантике. — Береги себя. Барнс бережно откладывает телефон, шарит рукой в тайнике, уверенный, что понял правильно, и чувствует, как губы растягиваются в радостной, почти счастливой улыбке, потому как рука находит её — точно такую же конфету в ярком жёлтом фантике.