Ключ от двадцати дверей

В шесть утра Барнс уже стоит на продуваемой всеми ветрами платформе. Можно было бы, конечно, поспать подольше, всё же поезда в Лондон отходят практически каждый час, и не было особой нужды подрываться на рассвете, нестись через весь город, чтобы успеть на первый же рейс. Но Барнсу не спится, никак не получается улечься на слишком мягкой постели, и он переползает на пол, стягивая за собой пушистый синий плед, сидит, прислонившись спиной к стене, бездумно переключая каналы телевизора. Смотрит какие-то дурацкие телешоу, музыкальные клипы, надолго зависает на новостях, вглядываясь в знакомо-незнакомое лицо человека с моста, как тот шевелит губами, рассказывая что-то, смотрит прямо в камеру, будто обращаясь именно к нему. Барнс приникает к экрану, но сюжет кончается, и диктор уже рассказывает о пожаре где-то в Манчестере, многочисленных жертвах, но Барнс не может не гладить пальцами экран, слепо обрисовывая лицо того, кого он не знает или не помнит. Не может прекратить к нему тянуться, и это ещё сильнее сбивает. Ведь командир и человек на мосту по разные стороны, а значит, и Барнс не может хотеть оказаться рядом с ними обоими, коснуться, сжать ладонью ладонь, не имеет права. Голова гудит. Как только небо сереет новым днём, Барнс аккуратно заправляет постель, заново обходит квартиру, забираясь во все тайники, и уходит, заперев дверь. Ему не нравится Бирмингем как-то по особенному. Нет какой-то адекватной причины неприятия: те же улицы, ранние прохожие с помятыми, недовольными со сна лицами, серые высотки, лужи под ногами, всё как всегда, но хочется уехать как можно скорее. Шесть утра. Безлюдная платформа, билет, зажатый в живой ладони, и поезд. Барнсу впервые не по себе рядом с поездом. Он помнит, что Зимний не любил поезда, его обычно либо накрепко связывали, запихивали в отдельный, чуть ли не бронированный, вагон, накачивали сильными транквилизаторами. Но Агент всё равно умудрялся как-то выбраться, разметать охрану и сигануть с несущегося на полной скорости состава, либо прибывал на место назначения невменяемый, что-то шептал, пялясь в пустоту, тянул руки. — Квинджет к месту высадки доставить нет возможности, поедете в кузове грузовика, — техник делает пометки в планшете. — С хуяли, — Брок затягивается, отбирая у техника коммуникатор, тыкает в экран, разворачивая примерную карту местности. — Железная дорога через лес и никаких проблем. — Зимний не ездит на поездах. — Ебал я его предпочтения, — скалится Брок. — На поездах езжу я и мои ребята, и это не обсуждается. — Вы не понимаете, лейтенант, — техник кусает губы, косится на спокойно лакающего свой коктейль Зимнего и шепчет. — Ещё ни одна доставка Зимнего Солдата до места по железной дороге не закончилась благополучно. И если вам не жалко собственных людей, пожалейте хоть оборудование. Актива приходится перебирать, после его прыжков в лес. — Вы просто нихуя в детях не смыслите, — усмехается Брок, и в вагоне поезда всю дорогу Зимний сидит на полу, разложив перед собой детскую раскраску и карандаши. — Блядь, принцесса, — ржет Брок. — Где ты видел фиолетового жирафа? Бойцы, поначалу с беспокойством косившиеся на чересчур довольного командира, посмеиваются, перешучиваясь и чуть ли не выстраиваясь в очередь на посмотреть художества главного сверхсекретного оружия Гидры. — Мне так нравится. — Как знаешь, принцесса, как знаешь. Но сейчас все газетные киоски ещё закрыты, и Барнс не может купить себе новую книжку взамен той, что всегда с собой таскал командир вместе с деревянным пеналом, полным разноцветных хорошо заточенных карандашей. Он замирает перед новеньким вагоном, совсем не таким, как из его снов, видений приходящих откуда-то из далёкого прошлого. Этот шаг почему-то сделать намного сложнее всех прошлых, будто его что-то удерживает на перроне. Сейчас он не бессловесная машина, существующая на одних рефлексах, которую клинило, стоило поезду набрать скорость. Он живой, он понимает, что боится чего-то из темноты, оттуда, где до сих пор прячется пронизывающий до костей холод, боль, отдающаяся во всём теле, оглушающий свист ветра, собственный крик и «Баки, нет!» знакомым голосом. — Сэр? Барнс поднимает глаза на хорошенькую проводницу, силится растянуть губы в улыбке, протягивает дрожащей рукой смятый билет. — Место десять А, — заученно повторяет она. — Приятной поездки. Барнс кивает, удобнее перехватывая сумку, и делает шаг. Его ведёт, качает, накрывая с головой волной морозного воздуха, изо рта рвётся облачко пара, пальцы живой руки немеют, несмотря на то, что в вагоне тепло и светло, совсем не так, как во снах. Он идёт между сидениями, останавливается напротив своего места. Командира нет рядом, некому коснуться плеча, зажать его уши ладонями, когда поезд начнёт набирать скорость, и стук колёс станет отчётливо слышен, никто не сядет рядом, заглядывая через плечо, не станет ржать над фиолетовым жирафом, скалиться и курить, затягивая всё обозримое пространство густым сигаретным дымом. Рука сама собой сжимает в кармане пачку Кэмела. Барнс зажмуривается, наклоняется вперёд, утыкаясь лбом в колени. Командира нет, сейчас ему придётся справляться самому, сдерживать разволновавшегося Зимнего. Он сейчас не в товарном вагоне, не сидит в кресле, пристёгнутый по рукам и ногам, он… не идёт по крыше мчащегося на всех парах состава, внимательно следя за спиной… не отстреливается, прячась за стеллажами с какими-то ящиками, прикрывая… не подхватывает щит, выставляя его перед собой, стараясь защитить… не висит, цепляясь изо всех сил, слыша оглушающее «Баки, нет!». Закушенная губа кровит, он тихо стонет, зажимая уши руками. — Сэр, — на его плечо ложится ладонь, и Барнс с трудом удерживает себя, чтобы не дёрнуть чужую руку на себя, выкручивая запястье в болевом, а лишь поднять голову и кое-как разлепить слезящиеся глаза. — Вам нехорошо? — Можно воды? — шепчет он спёкшимися губами. — Пожалуйста. Барнс жадно, захлёбываясь, пьёт прямо из бутылки, игнорируя протянутый стакан, выдыхает, чувствуя, как натянутую до предела пружину в груди потихоньку начинает отпускать напряжение, и он может, наконец, сесть удобнее, завернувшись в предложенный плед, повернуться к окну, всматриваясь в проносящиеся мимо просторы. Но в голове всё так же воет ветер, дробно пульсом стучат колёса, и он падает в бездну. Когда поезд приходит в Юстон, Барнс почти спокоен, его тело почти не бьёт нервная дрожь, мысли почти не путаются, и он может почти спокойно улыбнуться поглядывающей на него с лёгким беспокойством проводнице. На кэбе добирается до Сохо. Стоит оглядеть разношёрстную пёструю публику, и Барнс понимает, почему в этот раз новая квартира практически в центре. В Сохо бесполезно кого-то искать, он сам бродит по забитым людьми улочкам, останавливается, оглядывается, вчитываясь в сотни разномастных табличек, пытаясь найти Хопкинс-стрит и тот самый дом, чтобы заползти в постель, укрыться с головой пледом и смотреть по кругу новую запись, закрыть глаза, представляя, как командир расхаживает по комнате, заложив руки за спину, косится на него и разъясняет детали плана, снова и снова для особо непонятливых. — Блядь, Зимний, тебя, что, Таузиг покусал? Ты же умный, давай, подгружай то, что у тебя вместо мозга. Зимний лишь растягивает губы в каком-то странном подобии улыбки. Бойцы сильнее сжимают в руках приклады винтовок, техник шарахается к стене, а Брок закатывает глаза и трёт переносицу, явно стараясь не засмеяться. На Беруик-стрит Барнс надолго зависает у витрины художественного магазина, смотрит сквозь стекло на стеллажи с принадлежностями, не зная для чего нужна большая часть, но Стиви бы понравилось. Барнс закрывает глаза. Стиви рисовал везде: выводил тонкие линии остро заточенным карандашом на чистых листах, показывая потом ему райских нездешних птиц; рисовал углём на белой стене за булочной огромного, готового сорваться в полёт дракона; выводил на песке палочкой карты далёких мифических стран, которые существовали только в его голове. Они часто просиживали на крыше, смотря на заваливающееся за горизонт ярко-алое солнце, он рассказывал сказки, а Стиви рисовал, прижавшись своим горячим плечом к его плечу. Барнс сглатывает. Он так хотел тогда поцеловать Стиви, коснуться его губ своими, но мог себе позволить только случайные, почти невинные касания, чтобы потом вспоминать их ночью, лежать без сна, смотреть на свои ладони и вспоминать, какая у Стиви гладкая кожа, что пахнет от него календулой и мятным сиропом, он смеётся и жмурится на солнце, отчаянно боится щекотки и обнимает крепко-крепко, будто бы боится отпустить, вот только куда от него может деться его верный Баки. Барнс отступает на шаг, распахивает глаза слепо смотря перед собой. Всё-таки и правда, он тот самый Баки Барнс из старых полустёртых воспоминаний о мальчике, ярком, как весеннее солнце. Он опускает взгляд на свои ладони. Железная скрыта перчаткой, пальцы живой немеют будто от холода. — Я Баки Барнс, — произносит он едва слышно, примиряясь с очередным отрезком памяти. Вокруг торопливо снуют куда-то спешащие люди, толкают его в плечи и спину, а он стоит, задрав голову, вглядываясь в низкое серое лондонское небо, и улыбается. Новая квартира над маленьким китайским ресторанчиком меньше обычного. Хозяин, старый кореец, загадочно улыбается, пытаясь объясниться на ломанном английском, тянет Барнса за руку куда-то в подсобку, совсем не туда, куда тянется путеводная нить. — Моя не знать. Моя думать, что вы умереть, не прийти сюда, — заикаясь тараторит он, сбивается с английского на такой же ломанный китайский, ругается по-корейски и снова подобострастно пялится в глаза. — Я давно сдать эта комната. Там жить хороший семья, большой семья, им нельзя на улице. — Где вещи из комнаты? — только и спрашивает Барнс. Ему нет дела до стен и кровати. Ему не нужны ни старый плед, ни стол со стульями. Старый кореец протягивает небольшую коробку с вещами в которых нет того, что именно интересует Барнса: ни телефона, ни каких-либо указаний куда двигаться дальше, ни вещей принадлежащих командиру. Там нет ничего, кроме пресловутого пледа, тщательно отмытой пепельницы, трёх путеводителей пятилетней давности и стопки меню того самого китайского ресторана. — Это всё? — шепчет он, чувствуя, как срывается голос, как к горлу подкатывает паника. В Лондоне слишком много мест, где командир мог спрятать следующую подсказку, слишком много народу, кто претендует, как и этот Ги Сомун Ли со своей семьёй, кому важен каждый свободный метр. Руки дрожат, коробка ходит ходуном, Барнсу кажется, что испуганное сердце бьётся в глотке, норовя выпрыгнуть. Он не знает что делать, куда бежать, двигаться дальше. Ведь не может же эта пропахшая уксусом и мирином старая харчевня стать конечной точкой, местом, откуда он должен начать свою собственную жизнь. — Всё, господин, это всё. Там ничего не быть больше. — Телефон? — Нет телефон. Там не быть телефон, — часто-часто кивает старый Сомун Ли. Барнс выдыхает, отстраняется от шумно бренчащей за тонкой картонной стеной кухни, от мельтешащих под ногами корейцев, от собственных мыслей, испуганной птицей бьющихся в тесной черепной коробке. Быть не может, что командир не оставил ничего. Барнс обходит Ги Сомун Ли, поднимается по лестнице на второй этаж к когда-то своей комнате, бесцеремонно, под громкий визг какой-то полуодетой женщины распахивает дверь, оглядывается. Здесь ничто не напоминает о тех местах, куда он приходил до этого. Никаких тёплых спокойных тонов. Все стены убраны ярко красными тканевыми обоями с аляповатым золотистым рисунком. Тяжело пахнет сандалом и ладаном. Вокруг навалены какие-то вещи, но не они интересуют Барнса. Он обходит комнату, приглядывается выискивая тайники. Командир умел прятать так, что, если не знаешь, никогда не отыщешь нычку, а Барнс прекрасно знает своего командира. Он опускается на корточки, и перочинным ножом аккуратно поддевает одну из настенных деревянных панелей, чуть сдвигает в сторону, нажимая пальцами железной руки на едва различимый на ощупь рычаг. Что-то отчётливо щелкает. Корейское семейство сгрудившееся за его спиной замирает, кажется, даже не дыша, заглядывает через плечо. Снова щелчок и кусок плотно, на вид, пригнаного плинтуса подаётся в сторону, открывая тайник. Барнс улыбается. Командир, видимо, не сильно-то и надеялся на честность китайско-корейского дядюшки и всё подгадал как надо, припрятал так, что никому, кроме Зимнего, не сыскать. Барнс достаёт замотанный в целофан телефон, сразу суёт его в нагрудный карман, свёрток с деньгами и ту самую первую раскраску. Он всегда думал, что командир её выбросил, стоило Зимнему закончить с последней картинкой, заменил на новую, а раскрашенную отправил в утилизатор, чтобы, не дай бог, никто сверху не прознал о такой милой слабости супероружия. Но он сохранил, прятал все эти годы, чтобы вернуть именно сейчас. Кореец ещё что-то говорит, стараясь перекричать многочисленную родню, суёт в руки какие-то бумажки, но Барнс отмахивается, разворачивается к двери, чтобы уйти, найти наконец тихое место, чтобы сделать, как и мечтал, — забраться с головой под плед и слушать голос командира. Барнс не уезжает из Сохо, не прячется по окраинам, где все соседи знают друг друга в лицо и приезжих осматривают чуть ли не под окуляром микроскопа, запоминая всё выбивающееся из нормы. А Сохо сам по себе квартал фрик, квартал наркоман, полный неадекватов всех мастей. Он селится в маленьком гест-хаусе на Арчер-стрит в одной из двух одноместных комнат. Запирает дверь и опускает плотные ролеты тканевых тёмных жалюзи. Садится на пол, спиной опираясь на кровать, подключает телефон к розетке, чтобы он поймал хотя бы минимальный заряд и замирает, с предвкушением ребёнка, разворачивающего первый рождественский подарок, вглядывается в засветившийся телефон. — Зимний, — Брок злится, яростно сверкает глазами, непроизвольно скалится, растягивая тонкие губы, нервно курит. — Это ёбаный пиздец. ЩИТ, мстители, Фьюри, ёбаный Старк, в каждую бочку член свой пытающийся сунуть. К дьяволу бы эту работу, если бы не ты. Вот скажи, как кучка пизданутых на всю голову богатеев, бывших шпионов и прочие субличности могут принести миру хоть что-то хорошее, кроме непрекращающейся головной боли? Вот как мне хорошо работать с тобой. Отдал приказ — ты выполнил, а не полтора часа рассуждаешь о том, что будет, если там всем заплатить или выебать, — Брок трёт лоб, роняя пепел на футболку, не замечая этого. — А Фьюри ёбаный адреналинщик. Как вообще можно выпускать в поле кучку нихуя не сработавшихся суперов с манией величия у одного больше чем у другого, да они хуями меряются при любом удобном случае. А-а, бесит. Заебало. Один ты моя отрада, принцесса, — Брок смотрит с теплотой. — Погуляй по Лондону. Светиться перед камерами конечно не стоит, но здесь тебя искать вряд ли будут. Проведи время с пользой. Береги себя, принцесса. Экран гаснет. Барнс ещё долго сидит в темноте. Ему не хочется гулять по шумному, слишком яркому и многолюдному Лондону. Ему нет дела до достопримечательностей, про которые вполне можно прочитать в красочных буклетах для туристов. Он уже всем своим существом дальше, в новой точке, точно так же сидит на полу и слушает новое послание, чтобы тут же подорваться и бежать, влекомый красной путеводной нитью, чувствуя, как в нагрудном кармане огнём горит ключ, открывающий самые нужные двери.