Царь с царицею простился

Третья седмица пошла, как Алесия, царевна Северская, в терему Вышнегорском поживала. Беспечальна жизнь ее была, не беспокоили хозяева ее добрые. Утром потрапезничают — да и из дому поразойдутся, кто стражу по лесу несть, кто дичи добыть, кто прииски медные проведать — в недобрый час вдруг кто покусился на добро бесхозяйное? Боярин — тот села да веси обойдет, заимки лесные, все повыведает, как люди живут, как подать царскую платят, не забижают ли тати их лесные. Алеся тем времечком терем прибирает, от подмоги с первого дня отказавшись, о порядке во дворе заботится: подметет, кур-гусей покормит, цветы дворовые польет; токмо за конями своими кажный брат сам глядит, а ей заповедали. А как умается — то за наряд свой венчальный сядет, жемчугами, матушкой дареными, расшивать примется. Намедни котенок прибился махотный, игривый до чего. Все руки исцарапал-искогтил, ажно вода щиплет, как стирать с щелоком примется. Нескучно жилось царевне в боярском терему. Вечером хозяева добрые возвращались, так Алеся стол собирала, богатырей потчевала. Как в добром духе будут — сказку аль быль порасскажут веселую, на гуслях младший сбряцает. Самый говорливый младший был, все-то Степан царевну расспрашивал: и кто жених ея, и как с царицей-мачехой ладят, и правда ли, что мачеха та ночью в птицу оборачивается, и как в терему царском житье-бытье, и как… Царевна улыбалась лишь в ответ, наказ матушкин вспоминая. Так и подоспевало время ночное, расходились по почивальням своим до утра. Також и утром тем достопамятным проводила хозяев царевна из дому, только терем прибирать начала, слышит — в оконце стучатся. Нахмурилась Алеся. Вышнегорские, что стар, что млад, чрез дверь заходили домой всегда; молочка деревенского в крынках селяне ранехонько приносили. Поглядела в окошко царевна, охнула да на крыльцо выбежала. То служанка старая матушкина, Ядвига, пришла, как намечено было. За стол было гостью царевна усадила, напоить-накормить скоренько, — отказалася та. Не медлила Ядвига, ибо нельзя медлить было ей. Молвила: — Слушай меня, девонька, да на ус мотай. Позатого дня явился в Северск-град жених твой, Елизар. Весь терем на уши поставил, воеводу с батюшкой твоим загонял, все об тебе выспрашивал. «А також брата свово, вестимо, долго пытал», — про себя хмыкнула старушка. — «Одна Адри носа из покоев своих не казала, хворой сказамшись». — Как прознал про донесения воеводины из сел-градов, в путь-дорогу собрался да с отрядом на рассвете выехал. За ним и боярин Осмомысл следом. Вышнегорские — хозяева славные, да ума не шибкого — кто только тебя за дорогу вашу не перевидал. Сего дня сумерки пасть на землю не успеют, как они здесь будут. Тут самое сложное и начнется. Осмомысл-воевода не зазря хлеб свой ест, как настигнет Елизара он с тобой, мигом в столицу возвернет к батюшке да на прежнем женихе твоем и обвенчает. Не станет в дела чужие королевич ввязываться, домой ускачет на коне своем. А ты так здесь и запропадешь с супругом своим. Глаза Алесины вовсе с плошки размером стали, губки приоткрыты, взгляд жалобный. Котенка свово с пола за шкирку подняла, на коленки усадила да поглаживает, а руки исцарапанные також и трясутся. Котенок на Ядвигу косится, шипит, — не по нраву гостья. Ядвига в ответ пальцем костлявым ему погрозила да продолжила. — Передает матушка твоя, царица, вещь толку предивного, что надобна тебе нонче же стала. Ни одной душе живой не кажи о ней, не скажешь? — грозно вопросила гостья. — Не скажу, бабушка, — вовсе лицом помертвела царевна, котенка стиснула пуще прежнего, ладонь для предметы предивной протягивая. А тот возьми да садани по ладошке ея лапою с когтями выпущенными. Вскрикнула царевна, котенка выпустила, да порез кровью наполнился. А Ядвига знай протягивает яблоко крупное, наливное, так и светится. — Дозволь, бабушка, я руку оботру… — Некогда! — рявкнула Ядвига, так в руку пораненную яблоко и сунув. Липкое яблочко оказалось, удержать в руке труднехонько, выскользнуло на пол оно, под лавку укатилося. Царевна было наклонилась поднять его, ан чует — немеет ручка болезная, да немота скоренько до плеча добралась, по груди разлилилася. Вздохнула царевна, молвить что-то восхотела, а слова нейдут. Закрылись очи ясные, пало тело на лавку да и замерло. Один котенок так и шипит из угла на Ядвигу, смирнехонько на царевну глядящую. — Ну тебя! — вдругорядь погрозила котенку пальцем Ядвига, руки полотнищем, из котомки походной вынутым, отерла да вышла из терема. Обошла его да по тропке знамой бодро зашагала. У ручейка руки по два раза омыла, полотнище под кустом, от воды подале, прикопала. Заслышала голоса мужеские от терема Вышнегорского — еще скорее пошла, покуда до полянки не дошла. Там паренек малой с городища близлежалого с телегой запряженною ждал ее, краюху пожевывая. Солнцепек, самое время трапезничать. — Что, бабушка, проведала могилку ты свою? — Тяпун на язык тебе, окаянный! — открестилась от подобной чести Ядвига. — Не мою, сынка мово, на приисках с младых лет трудился, рук не покладая, так по молодости в гору и сошел… — В третий раз одно и то же баешь, бабушка, — тоскливо проворчал отрок, краюху дожевывая да на сани вспрыгивая. Ядвига следом взгромоздилась, за борт смолистый крепенько ухватившись. — А и послухаешь в четвертый, ишь, экие вертлявые молодцы пошли! Вот в мои годы… Цыкнул коняшке отрок, шагом неспешным послал до городища родного, а сам обшарил рубаху со штанами — ба! еще одна краюха, невесть как завалялась. С краюхой родимой какие угодно речи выдюжишь, да еще добавок к прежней новую монетку золотую дадут… — А коли быстрее поедешь, малец, так и еще две монетки подброшу! — как подслушала мысли его старуха. — Деньги в годы мои — богатство невеликое, а вот корова у меня с утра не доена — это да…

***

С третьей, а то и четвертой телегой добралась Ядвига до детинца, подходит к терему царскому, а тот в дыму весь стоит, особливо северное крыло полыхает, то самое, царице под покои отведенное. Ахнула старая служанка, что есть мочи к выходу потайному на задний двор кинулася. Бегает челядь, с ведрами-коромыслами носится, крики, топот, плач чей-то детский. А у самой ограды теремной, в тени, не приглядываться — вовсе не заметишь, привалилась фигурка невеликая. Сидит Адрианна на земле самой, бледная, ажно лица на ней нет, босая да простоволосая, платье тонкое домашнее на ней. — Живая! Деточка моя, — кинулась старушка к ней, а того быстрее тень из-за угла метнулася, полотном плетеным темным, в коем овес таскают на дворе, царицу с головой накрыла. Возмутиться хотела Ядвига этакому беспределу, как обрушилось с тихим звуком чтой-то на голову ее седую; взмахнула руками по-птичьи старая нянька, да не улетела со двора постылого, — улеглась на землю, в слякоть снежно-гарную, да потек ручеек в свете зарева пожарного черный до самой ограды.