Свобода выбора

      Я тяжело прислонился к стене, пересохшими губами хватая воздух. Легкие горели огнем, надо было переждать.       Скверна не убивает сразу, не в таком количестве. У меня было в запасе еще около двух дней перед тем, как начнет отказывать память, и за это время мне надо было успеть как-то сбежать из Норд Шевин и передать весть об измене в Вейсхаупт и Минратос.       И еще оставались беглые эльфы, Источник и пропавшие невесть куда бумаги с исследованием Павуса.       Среди вестовых ходили осторожные слухи, что Старший может видеть и знать все, что видит и знает любой принявший скверну, но слухи — дело всегда ненадежное. Первый Страж Лауретт к таким вещам относилась холодно — порка и колодки напрочь отбивали у зеленых новичков любое желание сплетничать. Старшие Законы отрицали ложь в любом ее виде, а неподтвержденная информация едва ли чем-то от нее отличалась.       Сейчас я не мог позволить себе полагаться на случайность.       Вал Шевин стоял совсем близко, но идти туда было рискованно. То, что агенты венатори не смогли увидеть очаг мятежа у себя под носом, было по меньшей мере подозрительно, а с подозрительными делами лучше дать разобраться карателям. Но я смог бы, наверное, добраться до Холма Охотника, где стоял неваррский форт храмовников — оттуда весть легко и быстро достигнет Минратоса. Попробовать стоило; в любом случае, дорога на юг и запад мне была закрыта.       Оставалось выбраться из крепости.       Магистр Павус в смерти выглядел спокойным. Я обыскал его, но, как и думал, безрезультатно — впрочем, если он действительно успешно лгал Старшему полвека, то вряд ли можно было надеяться на то, что он оставит специально для меня посмертную записку, разоблачающую его план диверсии. Документы на столе тоже не несли никакой важной информации — карты и исторические хроники; ни заметок на полях, ни каких-либо следов или зацепок.       Две тетради, которые магистр собирался передать мне, содержали его мемуары. Мемуары! Стоило признать, у предателя было чувство юмора — если бы я действительно доставил это Старшему, легкой смертью я бы не отделался.       На мгновение опять накатила слабость, пришлось сделать несколько глубоких вдохов и зажмуриться, пережидая приступ. Тело безуспешно пыталось бороться с ядом; я знал, что в какой-то момент вообще вряд ли смогу двигаться. Но по крайней мере, в затылок перестали ввинчиваться раскаленные сверла.       И ко мне пришла еще одна сумасшедшая идея.       Если только мне повезет…       — Взываю к тебе, Старший, — одними губами прошептал я.       Говорят, раньше, в темные века, люди так же молились своему придуманному богу и так же не получали ответа. Но у меня перед ними было однозначное преимущество — мой бог и лорд совершенно точно существовал на самом деле.       И, в отличие от придуманного Создателя, не прощал ошибок.       Время уходило, я почти что чувствовал его тугую пульсацию в висках. На то, чтобы усадить мертвое тело в кресло — сухопарый магистр оказался неожиданно тяжелым — ушла почти минута. И еще минута — на то, чтобы нацедить в пустую плошку крови.       Я не знал, сколько потребуется. Не был уверен даже, что растворившейся во мне скверны хватит, чтобы сломить волю мага.       Но надо было рисковать.       …Взываю к тебе, Старший…       Чуть прихрамывая, я поспешно вышел в коридор и огляделся, стараясь подавить лихорадочную дрожь в руках. Единственный факел у стены чадил, пламя металось нервными всполохами.       — Милорд Алеон, — позвал я. — Магистр просит вас подойти.       Алеон ждал снаружи, и, к счастью, тяжелая добротная дверь и толстые стены крепости надежно скрыли то, что происходило в комнате. Оставалось надеяться, что густой факельный дым и полумрак не позволят ему сразу понять, что на моем дублете осталось немало крови.       На всякий случай отступив на несколько шагов, я склонил голову, как положено низшему. Внутри мягко горели свечи, и магистр Павус безмолвно склонился над столом с бумагами.       — Милорд? — негромко позвал Алеон.       Я ударил его в висок — не слишком сильно, он нужен был живым. Осторожно уложил обмякшее тело на ковер и, раскрыв ножом челюсти, влил ему в рот собственную кровь.       Мгновение — выдох.       Вдох.       …Взываю, Старший…       Алеон дернулся, тонкие пальцы его рефлекторно сжались, вцепились в ворс, словно сведенные судорогой. Кровь багровыми пузырями вспенилась на его губах, он выгнулся дугой, захрипел беззвучно — в распахнувшихся глазах мелькнул животный ужас осознания. Я едва сумел удержать его, когда он забился, отчаянно пытаясь вырваться и выплюнуть — но было поздно, этот яд действует быстро, и воля Старшего уже ломала его.       — Исследование Павуса, — торопливо сказал я. Зрачок его стремительно расширялся и сужался, радужка сменила цвет на черный. — Где сейчас бумаги?       Алеон сопротивлялся еще целых шесть секунд — я считал вместе с ударами сердца, держа кинжал наготове. Концентрация скверны действительно была слишком слабой, в какой-то момент я почти уже решил, что ничего не получится и придется действовать более грязно.       — Ферелден, — свистяще выдохнул Алеон. — На пути в Ферелден…       Проклятье.       — Когда было отправлено послание? — лишь усилием воли я удержал себя от того, чтобы ударить его. — Кто гонец? Говори!       Ненависть в его взгляде была почти осязаемой.       — Два дня назад… С женщиной, эльфийкой. Дженни.       Мне очень хотелось убивать.       Два дня назад — если бы я не сделал крюк на Равнинах, я отставал бы от нее буквально на несколько часов! Сейчас же расстояние между нами было почти что несократимо, и у меня в запасе осталось слишком мало времени, чтобы нагнать ее даже на свежих лошадях. Тем более, что к этому моменту я вряд ли буду достойным противником.       — Как она пойдет? — быстро спросил я. — Орзаммар или Редклиф?       Алеон попытался дотянуться до моего горла.       — Редклиф, — выдохнул он.       Я оставил его мертвым в миле от Норд Шевин. По его приказу караульные беспрекословно открыли ворота крепости и отдали мне свежую лошадь, но за предательство могла быть только одна плата, и в этом я не собирался спорить со Старшими Законами. Смерть от кинжала, к тому же, была намного милосерднее того, что предстояло мне.       Скверна пожирала тело быстрее, чем лесной пожар пожирает сухие деревья. Все сильнее хотелось выцарапать из себя собственную плоть.       Бесценное время утекало сквозь пальцы, и я не знал, что делать.       Я мог бы отправиться на север в Неварру, но это означало упустить последнюю возможность перехватить бумаги. Если бы мне повезло, очень-очень сильно повезло, неизвестную эльфийку Дженни могли задержать у переправы Вал Шевин, да и дорога к Редклифу была не из самых простых даже на хорошем коне. Но здесь я поверил Алеону — северный тракт контролировался Орзаммаром, а Орзаммар не станет нарушать Конкордат со Старшим.       Редклиф же был заброшен уже несколько десятков лет. Первая пограничная крепость венатори, он стал ключевым постом сразу после поражения Самозванца, и храмовники нарастили в нем столько красного лириума, что вода в озере Каленхад застыла поющим хрусталем. Его собирались использовать как основной форт снабжения для атаки на Денерим, но после последнего поражения при Монтсиммаре армия Империума была вынуждена отойти на север, окончательно уступив юг объединенным силам Ферелдена и Орлея.       Но Редклиф, упрямо не спустивший знамя Старшего, в одиночку держал осаду еще три года.       Говорили, жестокость и доблесть там стали единым.       Говорили, когда его защитников осталось меньше десятка, они начали песнь, вплетя в нее свою собственную жизнь и смерть — и после этого ни один враг не смог подойти к Редклифу, не-мертвому и не-живому, оставшемуся вечным стражем и вечным знаменем.       Я не знал, что сейчас происходит в Редклифе. В такие места лучше не соваться без пары-тройки венатори… а лучше не соваться вообще. Коракавус служил тому хорошим примером — даже магистры Минратоса не смогли очистить старую тюрьму и в итоге, бросив эту затею, попросту превратили ее в один из лириумных садов. Алые кристаллы вскрылись, словно нарывы, вспучили землю и разбежались в разные стороны на много миль, и, как говорили храмовники, даже песня там была почти невыносимым криком.       В Коракавусе я тоже не был и искренне надеялся никогда там не оказаться. Служба Старшему была честью, но одна мысль о том, как растущий лириум будет медленно протыкать кожу изнутри и дробить кости, вызывала лишь дрожь.       Неважно. Я должен успеть исполнить хотя бы один долг.       Словно в ответ, тело скрутило новым приступом судороги. Кашель вышел булькающим хрипом, легкие как будто выгрызало изнутри.       Чем же я стану к концу второго дня?

***

      Конь был из хороших; я почти сразу же пустил его галопом, и почти два часа он не сбавлял хода. Город остался по правую руку, а впереди меж деревьев уже мелькала белая башня маяка у переправы Вал Шевин — плевать, я натворил уже достаточно глупостей, чтобы решиться на еще одну.       Придется рисковать, Минратос должен был узнать об измене.       На переправе должны были найтись почтовые птицы. Что же, в этот раз я буду осторожнее — и если здесь тоже не осталось лириума, придется искать другой путь передать послание. После этого я смогу пробраться на корабль и пересечь Недремлющее Море и оттуда — насколько хватит сил — скакать до Редклифа.       Отличный план, если не принимать в расчет отведенное мне время.       Воздух здесь пах морем.       И пел — едва ощутимой низкой вибрацией. Мне показалось, что теперь я стал различать ее намного лучше, чем раньше. Впрочем, поручиться было нельзя — и цвета, и звуки перемешивались; то кричали в голове ослепительной яркостью, то сливались в какой-то отвратительный мутный кисель.       Приземистый домик перевозчиков стоял неподалеку от пристани. Я спешился, благодарно похлопал коня по лоснящейся шее. Прихрамывая, добрел до тяжелой двери, и только сейчас заметил на ней грубый стальной замок.       И на всех окнах — заколоченные ставни.       — Не стоит беспокоиться, вестовой, — голос, прозвучавший из-за моей спины, был дружелюбным и мягким. — Они просто ушли отдохнуть в город.       Я торопливо развернулся, выдергивая кинжал из ножен.       Говоривший был мужчиной, с темными волосами и приятными, почти идеально правильными чертами лица. Но что-то неуловимое скользило в его глазах — зыбкая хмарь, не позволявшая сосредоточиться.       — Мне нужна почтовая птица, — ровно сказал я, не опуская руки. — И переправа, как можно быстрее.       Он не двинулся с места и даже не взглянул на оружие, словно бы ничуть не боялся нападения или угроз. Лишь слегка склонил голову набок, рассматривая меня с едва заметной улыбкой.       — Тебя было непросто отыскать, вестовой Хейден, даже для меня. Но ты всегда делал крайне любопытный выбор.       Я вздрогнул.       Понимание пришло вместе с почти животным страхом — я отступил назад, судорожно стиснул в ладони рукоять ножа. Пустая человечья глупость — таких, как он, нельзя было убить простой сталью.       — Садовник.       — Лорд Имшаэль, — легко поправил он. Усмехнулся. — Можешь даже опустить «лорд», я не настолько придирчив к мелочам.       Я промолчал.       Как оказалось, сложно придумать что-то здравое, когда перед тобой стоит первый палач Империума. Старшего боялись, но казнь от рук Старшего всегда была быстрой. Каратели и храмовники могли быть жестоки, но никогда не убивали без приказа. Венатори приносили жертвы, и ритуалы их были насквозь пропитаны кровью, но под нож они клали лишь рабов.       Лорд Имшаэль, Садовник, присматривающий за лириумными садами, где люди обращались живыми кристаллами, был непредсказуем.       К тому же, он не был человеком.       — Ты забавно интересен, Хейден, — с легкой насмешкой сказал Имшаэль. — Все, словно в старые добрые времена. Почему же ты выбрал пойти на юг?       У меня не было ответа, что мог бы меня спасти.       — Надеялся, что успею перехватить гонца у переправы, — хрипло сказал я. Сделав над собой усилие, вложил бесполезное лезвие в ножны, пытаясь не выдать, как дрогнули руки. — Моя вина, милорд… я принимаю, прошу лишь передать Старшему, я видел Источник и беглых эльфов в Безмолвных Равнинах на восток от Тревиса; отряд венатори мог бы…       Он прервал меня, нетерпеливо вскинув ладонь.       И — протянул небольшую чашу.       — Пей, вестовой Хейден, — мягко сказал Имшаэль.       Густая, багровая жидкость с темными разводами. Одинокая вспыхивающая и тут же угасающая алая искра на самом дне.       Что же, было глупо надеяться на снисхождение.       Не ощущая собственных пальцев, я поднес чашу к губам. Кровь терпкой солоноватой горечью осела на языке, расплавленным металлом пролилась в гортань. Затопила легкие, не позволяя ни дышать, ни кричать от боли, и черным липким ядом мучительно стиснула в когтях сердце.       И увлекла за собой.       Я не знал, сколько времени прошло.       Имело ли это вообще какое-либо значение — что такое время и расстояние для того, кто уже мертв?       Время и расстояние не существовали даже тогда, когда из темноты впервые родился свет — и я наблюдал за его рождением. Когда из света родились образ и материя — грозные и величественные — высокие башни и плещущие стяги, и стены домов, и резные плиты под ногами. Когда из образа и материи в единое целое соткались дух и плоть.       И я, задохнувшийся от света и силы, опустился на одно колено.       — Владыка.       Старший выглядел иначе, чем я представлял его. Художники часто изображали его на фресках то магом в алом зареве небес, то властителем в короне на золотом троне, то едва ли не рыцарем впереди огромного войска. Первый Страж Лауретт как-то обмолвилась, что он почти не похож на человека, что облик его может вызвать страх и даже отвращение.       Но только не у Стражей, потом сказала она.       Тогда я принял это просто как истину, еще один закон. Серые Стражи всегда были едины со Старшим, его личные посланники, получавшие приказы напрямую и оттого стоявшие над всеми прочими. Серые Стражи, единственные, кого не убивала скверна, были связаны со Старшим мыслью и волей — величайшая честь, оказываемая лишь лучшим из лучших.       Но сейчас я знал, что Лауретт имела в виду.       Сейчас я слышал песню — и Старший был ее средоточием.       Ее источником. Ее истинным намерением, стремлением и единственно-значимой правдой. Ее рождением и ее перерождением.       Отрицанием смерти.       Отвращение? Страх? Я был готов умереть за него, я был готов убивать за него. Его воля жила во мне продолжением моей собственной — и это было благословением и высшей наградой.       Отчего-то мне показалось, что он знает меня уже давно?       — Значит, время почти вышло, — ровно сказал Старший. Его взгляд был острым и изучающим. — К посвящению и присяге обычно приводят в Вейсхаупте, но сейчас не до традиций. Встань.       Я повиновался.       Очертания вокруг смазывались и плыли, как часто бывает в ускользающем сне. Городские улицы и башни двоились и сменялись высокими колоннами, я видел то тронный зал, то мраморный источник, окруженный зеркалами. Четкой была лишь фигура Старшего, нечеловечески высокая, длинные тонкие руки, изрезанные темно-багровыми лириумными струпьями.       И песня — глубокие низкие ноты.       Песня задавала вопрос.       — Я видел Источник на пути к Норд Шевин, милорд, — покорно ответил я. — Около двадцати миль к востоку от Тревиса, в роще между холмами. Не знаю, пуст ли он, я не смог подойти близко, но зеркало уцелело. Там встали лагерем беглые эльфы, те, что без валасслинов; около двух десятков, может, больше.       — Элувиан, — произнес Старший; незнакомое слово прозвенело чуждой резкой нотой. — Хорошо. Венатори вышлют туда людей.       Двух легионов было бы достаточно, чтобы разобраться с ними. Сборные отряды боевых магов и охотников не знали себе равных еще во время войны с Самозванцем, и разве беглые рабы могли им противопоставить хоть что-нибудь?       Песня отозвалась глухим рокотом.       — Фен`Харел сделал свой ход, и времени все меньше. Бумаги с исследованием Павуса должны быть немедленно доставлены в Минратос, Страж.       — Бумаги потеряны, милорд, — ровно сказал я.       Измена одного из доверенных магистров, не раскрытая даже ложей венатори — как далеко она разрослась?..       Старший слушал молча, но я ощущал его волю, словно свою — и холодный гнев из тех, что обращаются не знающим промаха и не знающим пощады клинком. Холодный гнев и обжигающая ярость звенели в каждой ноте песни, все громче и громче, почти что причиняя боль; я говорил, пытаясь не сорваться на крик.       Лишь однажды я видел гнев Старшего — тогда целую деревню, осмелившуюся вопреки закону спрятать от карателей отряд раненых орлейских солдат, стерло с земли огненным дождем.       Там все были виновны, сказал нам той ночью Страж-Командор. И те, кто укрыли врагов, и те, кто смолчал.       Промолчавшие — виновны больше всего.       — Имшаэль вернется в Норд Шевин, — наконец сухо и жестко сказал Старший. — Предатели будут наказаны.       Это было гораздо хуже огненной смерти. Наверное, я предпочел бы сгореть заживо, чем попасть в руки Садовника.       Я встретил взгляд владыки — и не посмел отвести глаз.       — Поручение должно быть исполнено, Страж, — холодный голос Старшего хлестнул бичом. — Любой ценой, и даже если весь Минратос придется обрушить в бездну. Имшаэль проведет тебя иным путем, тот позволит выиграть время, а красный лириум Редклифа все еще охраняет проход. Не подведи меня — расплата может оказаться больше, чем твоя жизнь.       Стиснув кулаки, я склонил голову.       Это было намного больше, чем-то, что на что я мог позволить себе надеяться.