Вред и польза случайных свиданий

Потянулась череда совершенно обычных дней. Голд наконец нашел в себе силы выбраться из свернутых в кокон одеял и вернулся к работе. Приходя домой, натыкался на сидящего перед телевизором Сильвера и, ворча, уходил на кухню, либо усаживался рядом. Тот не возражал, по крайне мере, с виду. Но было и кое-что, чего Голд не мог не заметить. То, как осторожно Сильвер пытался избежать любого физического контакта. Нет, он всегда нервно реагировал на прикосновения к себе. Голд прекрасно помнил, с какой практически животной настороженностью Сильвер принимал любые попытки стать к нему ближе. Златоглазому тогда-еще-мальчишке это стоило ни одной пары десятков случайных тумаков. Любой нормальный человек просто плюнул бы и оставил в покое это дикообразное нечто. Но Голд, очевидно, нормальным не являлся. В Сильвере было что-то, что с самого начала зарождало интерес. Хотелось знать больше о нем: какова была его жизнь до их встречи, каким образом он и Блу смогли выжить, сбежав от Прайса, что происходит у него в голове на данный момент, да даже банальное: какой у него любимый цвет. И, глядя на то, как настороженно этот волчонок смотрит на весь мир, на самого Голда в том числе, прячась от нежелательных ответных взглядов за красно-рыжей челкой растрепанных волос, у хэтчера не было иного желания, кроме как пробиться через стену, которую тот вокруг себя возвел. Путь к этому был долгим. Дразнить Сильвера, безусловно, было забавно. Даже если периодически в ответ довольно ощутимо прилетало в челюсть, хотя, в основном, тот просто молча пытался как можно быстрее ретироваться. Но Голд знал, что была также грань, которую нельзя было переступать. В такие моменты взгляд серебристо-серых глаз становился стальным, и хэтчер мгновенно переставал дурачиться и лезть не в свое дело. Порой он почти с неприкрытой завистью наблюдал, как Блу, легкомысленно хихикая, возится с волосами названного братца. Она, не церемонясь, сооружала на рыжей голове то, на что только фантазии хватало, а тот только слегка протестующе бормотал, не пытаясь даже вырываться. А то и — Голд своими глазами видел — застенчиво улыбался в ответ на эти выходки. Позже к этой источающей восхитительные феромоны и по-лисьи хитрой барышне добавился Грин. Окидо не сооружал на голове кохая сложные конструкции, не бросался тискать с громкими визгами и даже не передавал посылки с домашней едой (точнее сказать, начни Грин вести себя подобным образом — и большую часть тех, кто хоть раз в жизни встречал его, немедленно хватил бы удар). Тем не менее, причины выделить его все же были. Голд готов был поспорить, что мимо его зоркого взгляда что-то проскользнуло. Иначе чем можно объяснить то, что презрительное отношение внука Окидо по отношению к сыну Джованни сменилось на покровительски-дружественное, а сам Сильвер неожиданно стал обращаться к нему «Грин-сан». При этом от его по-прежнему хмурого силуэта начинало веять каким-то практически священным трепетом, а строгий взгляд тренера смягчался. Глядя на них, можно было сразу определить то, что находятся они оба, что называется, «на своей волне». Блу довольно улыбалась своей лисьей улыбкой, Рэд, Еллоу и Крис почти сразу махнули рукой, занимавшись во время встреч своими собственными делами, Голд давил в себе раздражительность и любопытство. Его тянуло напрямую расспросить товарища, но он уже знал, что внятного ответа не получит. Вероятно, что-то произошло за время перед тем, как пятеро носителей покедекса против своей воли обратились в каменные изваяния на целых полгода. Голд посчитал так, потому что вскоре после освобождения Сильвер о чем-то заговорил с Грином, после чего оба на несколько дней пропали из общего поля зрения. По лицу мисс феромон прекрасно было видно, что она знает, куда и зачем, но не для посторонних ушей был этот разговор. Хэтчер продолжал давиться любопытством, ощущая все то же раздражение пополам с нотками ревности. Нет, разумеется, он был рад, что и его социопатичный товарищ не обделен близкими людьми. И уж тем более он не хотел, чтобы эта необычная и несвойственная Сильверу аура когда-нибудь потухла. Но разве он, Голд, не заслуживал также быть посвященным в этот круг всезнаек? Разве не он спас «девицу в беде», когда «та» нуждалась в этом? Ну... Возможно, просто очень в глубине души нуждалась. Настолько, что вслух просила отвалить по-хорошему, пока не случилось нечто неприятное. Но таки что бы ни говорили другие, тупым Голд себя явно не считал. Он прекрасно понимал, что не будь он столь упрям, и гнить бы эксченджеру в тюрьме, в свои-то на тот момент всего одиннадцать лет. В лучшем случае. А то и Прайс бы обратно к рукам прибрал, с него сталось бы. В любой вариации — не очень-то и радужно выходило. Голд это осознавал. Как и осознавал то, что сам Сильвер прекрасно знал все это также. А посему медленно, но все же открывался ему. В отличии от Блу или Грина — это проявлялось в мелочах. Еще до того, как стать статуей, Сильвер по воле случая (и настойчивости одного неугомонного мальчишки и его матери) несколько раз оказывался в «покемонском особняке». Он не задерживался там надолго, поэтому одной из первых небольших побед Голда стал вечер, когда угрюмый сотоварищ остался у них на ночь. В тот вечер в Нью-Барке разразилась настоящая буря. И в эпицентре оной промокший до нитки Голд, радостно гогоча, тащил за собой настолько же «сухого» Сильвера. Ливень был настолько сильный, что Сильверу даже не пришло в голову отпираться, и он покорно позволил затащить себя в дом. Правда, он тут же пожалел об этом, ошарашенно наблюдая, как ойкающий Голд потирает шишку на голове, оставленную ударом металлического половника. Мама Голда нисколько не вписывалась в понятие «богатой леди». Одевалась она просто, макияжем не злоупотребляла да и волосы собирала, руководствуясь больше удобством, нежели красотой или модой. Также всю работу по дому она выполняла сама, либо с помощью сына; слуг или хотя бы домработниц у них никогда не наблюдалось. Будучи, казалось бы, типичным богатеньким парнишкой, Голд к своим двенадцати годам был отлично подготовлен к самостоятельной жизни. Он мог без проблем приготовить ужин, умел завязывать морские узлы, знал много полезной информации о выживании в экстремальных условиях и по деревьям лазал не менее ловко, чем его собственный эйпом. Чем больше Сильвер узнавал об этих людях, тем больше поражался им. Что сын, что мать — оба были непредсказуемыми, странными и напрочь рвущими все его шаблоны. Что до отца — Голд никогда не говорил о нем, а Сильвер не привык спрашивать. По этой причине, семья, живущая в этом доме, оставалась для него загадкой. Так или иначе, получившего по голове Голда немедленно отправили сначала в ванную, а потом переодеваться. Следом за ним отправился и Сильвер, наотрез отказавшийся мыться вместе с хэтчером, но и не посмевший перечить сердито («По-Голдовски так», — пронеслось тогда у него в голове) надувшей щеки женщине. Запасной одежды эксченджер не имел, поэтому Голд, поворчав для приличия, вручил ему кое-что из собственного гардероба. Что, как оказалось, на Сильвере висело мешком. Вдобавок, несносный подросток не любил тесной закрытой одежды, соответственно, таковой у него и не было. Нахохлившись, словно мокрый воробей, Сильвер провел остаток вечера, замотавшись в большое махровое полотенце, заботливо предложенное матерью Голда, пытаясь спрятаться в нем более чем целиком. Не скрывавший веселья Голд наблюдал за ним с неприкрытым любопытством. — Что, Сил-Сил, совсем все плохо, да? Сердито зыркнув, тот не ответил. Это был первый раз, когда он ночевал в чьем-либо доме. Вспоминая, это была долгая и некомфортная ночь. И все же, вспоминалась она Сильвером с благодарностью. Дом Голда стал для него местом, куда он мог в любое время прийти и так же неожиданно уйти. И вернуться, зная, что его всегда примут, ничего не требуя взамен. Он особенно остро ощутил потребность в подобном после того, как узнал о своей родословной. Именно тогда он начал добровольно приходить и оставаться здесь на ночь. Хэтчер никогда не прогонял его, не допытывался, в чем причина столь резких перемен, но Сильвер часто ловил на себе его любопытствующий взгляд. Возможно, Голд молчал, но наблюдал он постоянно. И именно нетипичная его характеру молчаливость и терпеливость говорила о том, насколько важно для него доверие нелюдимого сотоварища. И мало-помалу, но это давало результат. Теперь Голд знал, что день рождения Сильвера приходился на рождество, и он на полгода младше, чем сам Голд. Что он абсолютно неприхотлив в еде, но не переносит пересоленную пищу. Что на его теле есть несколько длинных тонких шрамов, которые он ненавидел показывать. И что, несмотря на то, что он и Блу сбежали от человека в маске почти десять лет назад, его все еще мучают кошмары. Впервые обнаружив это, Голд всерьез замешкался, не зная, как поступить. Разбуженный Сильвер не говорил ни слова, уставившись в пол и все еще дыша чаще обычного. Мать в эту ночь осталась ночевать у соседки, с которой они уже много лет периодически собирались и перемывали кости каждому жителю Нью-Барка. Поэтому дома были только они вдвоем, и хэтчер не представлял, что ему с этим делать. Будь это обычный человек, его можно было расшевелить, отвлечь, по-братски обняв. Но речь шла о Сильвере, к которому и в мирной ситуации прикасаться лишний раз не стоило, не то что сейчас. Взволнованно помаячив возле постеленных на полу одеял, на которых спал эксченджер, Голд скрылся за дверью. Через пару минут он уже снова оказался возле самодельной постели Сильвера, присев на корточки и протягивая стакан, понадеявшись, что его заметят. — Что это? — голос Сильвера был непривычно хриплым и от этого резал слух. Стакан оказался у него в руках, и он впервые за все время посмотрел на Голда. Тот незаметно выдохнул. Ну, это уже что-то. — Молоко, — в ответ на вопросительный взгляд, Голд страдальчески скривился. — Не смотри на меня так! В детстве мама часто давала мне теплое молоко, когда я не мог заснуть. Едва заметно пожав плечами, Сильвер, помедлив, все же отпил. Голд задумчиво следил краем глаза за руками в черных перчатках, которые он в то время не снимал даже засыпая; вполголоса пожаловавшись на затекшие ноги, плюхнулся на задницу, заставив сотоварища нервно вздрогнуть. Какое-то время они просто сидели, пока пустой стакан не перекочевал обратно в руки хозяина комнаты. — М-м-м... Сильвер? Знаешь... на самом деле, тебе не нужно ничего объяснять, если ты не хочешь, — Голд почувствовал, что на него снова смотрят, и ободряюще улыбнулся. Эта улыбка значительно отличалась от его обычных широких усмешек и вышла настолько искренней, насколько это было возможно. Ответом ему было неожиданное неловкое сопение. Хихикнув, Голд рывком поднялся с пола, оставив стакан на столе и потягиваясь. Обернувшись и убедившись, что Сильвер выглядит намного спокойнее, он осведомился: — Все будет в порядке, если мы вернемся ко сну? Очевидно, удивленный, что его спрашивают, тот коротко кивнул. Этот ответ вполне устроил Голда, который, щелкнув выключателем, тут же заворочался в кровати, устраиваясь поудобнее. — ...Спасибо. — М? — Голд открыл глаза, глядя на пол. Лица Сильвера нельзя было различить в темноте, но было хорошо видно, как он сжал одеяло тонкими пальцами. — ...Ничего. Улыбнувшись, Голд закрыл глаза снова. Это был первый раз, когда Сильвер поблагодарил его. Позже это стало своеобразной традицией. Каждый раз, когда тот просыпался посреди ночи, Голд молча приносил ему стакан с подогретым молоком, иногда при этом прижимаясь плечом к плечу. Порой Сильвер первым начинал разговор. Это не всегда бывало во времена, когда сны о прошлом посещали его. Иногда это происходило неожиданно, как будто просто приходилось к слову. И Голд всегда слушал, жадно ловя каждое слово. Ему сложно было представить, что пережил сидящий рядом подросток, пока он сам едва научился бегать, не падая и не разбивая себе нос. У всех есть детали из жизни, которые не хочется затрагивать и вспоминать. И Голд, разумеется, исключением не был. Однако же рядом с Сильвером все его проблемы разом оказывались пустяковыми. Порой он ловил себя на мысли, что жалеет о том, что не встретил Сильвера гораздо раньше. Но мог бы он сделать что-то для него тогда? Правильно — не мог. Вздыхая, он приносил в лесное убежище Сильвера конфеты, стянутые со стола, либо остатки вчерашнего ужина и надеялся, что его действия не будут восприняты, как жалость. Так или иначе, Сильверу редко удавалось побороть плохо скрываемую радость при виде сладостей, половину из которых Голд все равно съедал сам, увлекшись. Это было важно: съесть хотя бы часть из того, что он сам приносил. Так Сильвер меньше чувствовал неловкость, и они снова были на равных, как и в сражениях. А потом Голд переехал в Голденрод, и Сильвер окончательно перебрался к нему. Отныне у эксченджера был свой диван, и теперь они спали в разных комнатах. Однако, в особо тяжелые ночи, Сильвер неслышно забирался вверх по лестнице и сидел возле кровати Голда, успокаиваясь. Как правило, этого было достаточно. Когда же тот не спал, они подолгу сидели вдвоем внизу. Иногда перед телевизором, иногда просто так. Все эти моменты и время, проведенное вместе, были слишком драгоценны, чтобы свести все на нет. Но и сделать вид, что ничего не было, тоже оказалось довольно непросто. Хуже всего было даже не то, как Сильвер пытался скрыть нервозную неловкость. И даже не то, что ее чувствовал и сам Голд. Гораздо хуже было то, что сам поцелуй и его детали никак не желали выходить из головы.