Нотка

В восемь утра, когда сумерки еще не до конца разошлись, Эдвард припарковался у входа и вошел в парк. Он медленно побрел по дорожке, будто и не встреча у него была назначена, а он и правда приехал праздно пройтись по аллеям, глядя на унылые остовы голых деревьев. В медлительности он внутренне боролся сам с собой, рассуждая, правильно ли поступает. С одной стороны ему казалось более чем правильным поддержать нуждающегося в помощи человека, которому, он ведь знал, не на кого более опереться. С другой стороны противный голос нашептывал ему, что все же привели его сюда не только альтруистические побуждения, но и собственная, личная заинтересованность. Последнее не то что бы было преступлением, но казалась таковым, ибо Эдвард чувствовал: он не просто протягивает руку помощи. Пугающая мысль, что молодой человек интересует его больше, чем просто друг, заставляла содрогаться. В эту ночь, которую он спал тревожно, даже во сне он пытался убедить сам себя, что Олли, такой молодой и неопытный, будит в нем чисто отцовские чувства, отчасти вызванные тоской по сыновьям. Но даже это, казалось вполне подходящее оправдание, при ближайшем рассмотрении выглядело неправдоподобно, ибо Эдвард хорошо знал, что такое отцовские чувства и сейчас, был уверен, столкнулся с чем-то иным. Из-за поворота, прерывая его размышления, с визгливым лаем выскочил спаниель и, в радостном порыве махая некупированным хвостом, кинулся к нему, желая выказать свое счастье от встречи. Эдвард присел и приласкал собаку, здороваясь с ней. Вскоре из-за того же поворота показался и сам хозяин. Все те же кеды, джинсы и то же короткое пальто только что с поднятым воротом и шарфом, куда молодой человек, втягивая шею, прятал нос, кончик которого уже порозовел на морозе, хоть и не большом, но уже кусающим открытые участки тела. Он опустил плечи и пожал протянутую ему руку, растянув губы в приветственной улыбке. Вопреки ожиданиям Эдварда Олли не выглядел встрепанным и заспанным, как он представлял себе накануне. Его воображение тогда живо нарисовало подвижного спаниеля, лижущего лицо хозяина, несмотря на его вялые протесты. И тот, пригревшись в кровати, не хотел ее покидать, тело его было приятно разнежено теплом, а на затылке красовался сбитый колтун спутавшихся волос. Но нет, молодой человек был бодр, свеж, а в прическе его и одежде не было и намека на неряшливость. Они медленно двинулись по дорожке, впереди семенила Нотка, деловито обнюхивая каменные плиты. - Как она? – спросил Эдвард, завязывая разговор, и кивнул на спаниеля, уже заметно раздавшегося в боках с момента их знакомства. - В порядке, как будто ничего и не происходит, - ответил Вебер и добавил, - что меня лично пугает. - Почему? - удивленно вскинул брови Эдвард. Вебер помолчал и наконец нерешительно протянул: - Не знаю, - он снова выдержал паузу и добавил, - кажется, я перемудрил самого себя. Услышав вчера все то, что на нас свалилось, я, вероятно, нарисовал себе все в самых черных красках, ведь ни с чем подобным я никогда не сталкивался. Эдвард улыбнулся. Какая милая стандартная реакция молодого человека на любое происшествие в его едва начинающейся взрослой жизни. Он был уверен: свались на него что-нибудь приятное, а не столь неоднозначное как сложная беременность собаки, он и тогда бы выглядел таким же озадаченным и испуганным. Лумис пожал плечами: - Я так вам сразу и сказал: ситуация ваша неоднозначна, но не безнадежна. Я бы не стал вас обманывать. Обращаясь к Веберу исключительно на «вы», Эдвард чувствовал странное, беспокоящее его несоответствие, а кроме того его напрягала та дистанция, на которую отгораживало его это вежливое «вы». Он кашлянул и, остановившись, повернулся к Веберу: - Знаете, я чувствую себя так официально, будто нахожусь в кабинете клиники. Давайте договоримся, что за ее стенами, будем обращаться друг к другу напрямую, без лишней официозности, - и он протянул ему руку, - меня зовут Эдвард. В этот миг Эдвард выглядел невозмутимо, но внутри у него что-то дрогнуло, будто на миг он испугался отказа или какой-либо другой отрицательной реакции. Он постарался заглушить неприятное чувство, чтобы оно, не дай бог, не отразилось на его всегда уверенном лице. Нотка остановившись посередине дорожки, приподняла уши и тревожно уставилась на хозяина, будто трепетно ждала его ответа, как внимательно вглядываясь в лицо желал предугадать его и Лумис. Вебер смущенно улыбнулся, будто предложение это звучало для него иначе, но крепко пожал протянутую руку: - Олли, - улыбка его стала шире и он кивнул, - очень лестно быть с вами на «ты». Они пошли дальше, неспешно, наслаждаясь погодой и свежим воздухом. Хмурое утро меж тем разворачивалось во вполне приятный день, даже скупое зимнее солнце уронило свои лучи на землю сквозь разошедшиеся облака. Парк, с одинокими деревьями и немногочисленными его посетителями, перестал выглядеть так мрачно и в свете солнца заискрился оставленной ночью изморозью. Так они дошагали до другого входа, где так кстати расположилась передвижная тележка с жареными каштанами. Пара кульков за монетку и они присели на лавочке, недалеко от входа, занятые горячей закуской. Эдвард расправился со своей порцией достаточно быстро и, откинувшись на спинку скамейки и довольно улыбаясь, наблюдал за неуклюжими движениями Олли, кажущимися ему чуждыми, каковыми они и были для музыканта. Он явно берег левую руку, осторожно прижимал ее к телу и, сдержанно двигаясь, старался шевелить только пальцами. От неудачного движения на мгновение другая рука обняла эту, мягко накрывая ладонью больное место. - К врачу обращался? – спросил Эдвард, указав взглядом на обхваченное им предплечье. - Нет, - неуверенно отозвался Олли и тут же добавил, - да зачем, там ничего серьезного. На самом деле Олли было просто стыдно признаться кому-либо, что его укусила собственная собака. И Эдварду-то он сказал об этом накануне лишь потому, что тот тогда совершенно выбил его из колеи своими вопросами. Лумис про себя вздохнул, видимо ему придется быть не только ветеринаром для собаки, но и врачом для ее хозяина, хоть права он на это не имел, несмотря на имеющиеся знания. - Покажи, - кивнул он деловито и выпрямился, даже не рассчитывая на отказ. Молодой человек неуверенно потянул рукав и покорно протянул руку. На бледной коже ближе к локтю, на фоне расплывшегося синяка были хорошо видны багровые отпечатки челюсти спаниеля. Серьезного, и правда, ничего не было, но Эдвард все же качнул головой: - Играть не мешает? - Нет, - заверил его Вебер, поспешно опуская рукав, - я же говорю, ничего серьезного. Он вернулся к своим каштанам и вскоре закончил. Они поднялись и зашагали в обратную сторону, размеренно следуя за бегущей собакой. Разговор их, теперь более непринужденный медленно тек, перескакивая с одной темы на другую. Они успели обсудить погоду, где Эдварду представилась возможность поделиться своими воспоминаниями о самой теплой зиме, когда в этом самом парке в это время года на деревьях разбухли почки; коснулись разрастающегося нового района на северо-западе города; обсудили последние новости в стране. Олли часто опускался к своей собаке, нежно ласкал ее и бережно гладил, будто она теперь была хрустальная. Эдакая осторожность выдавала в нем трепетную и даже жертвенную любовь к своей питомице. Эдварду же было приятно заметить, что несмотря на это, молодой человек с любопытством слушает его и не потому, что ищет способа отвлечься, а потому что ему действительно интересно, что тот говорит. Это вселяло уверенность и заставляло Эдварда безудержно улыбаться, пряча свою улыбку за воротом плаща. Уже садясь в машину, Лумис был полон размышлений, но на сей раз они не были подобны тем, леденящим душу, что наполнили его в тот памятный вечер в филармонии. Подобные страхи остались где-то далеко позади и то ли благодаря дневному свету, то ли прошедшему времени, даже их отголоски не пугали более немолодого врача. Наоборот, сейчас его мысли были полны удивительно приятного волнения. Ему внезапно открылось простое понимание, что он не в силах изменить своих желаний и не замечать их просто неспособен. Неожиданная несмелая догадка волновала его. А может, смерть любимой жены, обожаемой дочери, взрослые сыновья, стабильная работа и ожидание неминуемого конца пути - далеко не все, что уготовила ему жизнь? Что если все, что он считал пройденным и пережитым, не было таковым; что если впереди его ждало нечто новое, будоражащее, оживляющее, вдохновляющее; что если не сопротивляться, в тщетных попытках сохранить привычный порядок вещей, не пытаться подстроить происходящее под известные стереотипы, а дать ему идти своим чередом, и посмотреть, что из этого выйдет? В конце концов, молодой человек не отталкивал его, а скорее был даже рад его присутствию в своей жизни. От этой мысли сердце замирало в его груди и теплая волна живых, свежих чувств накрывала его, заставляя испытывать томное ожидание, как ожидаются по молодости чудеса за каждым углом. Это решение, такое простое и такое естественное, освободило Эдварда от той ответственности, что он пытался взять на себя все это время, и дало возможность просто наслаждаться происходящим. В клинику, на удивление коллегам, он приехал в самом благодушном настроении. Давно он не работал с таким воодушевлением, как в этот день.