Нотка

Незадолго до праздников дребезжание мобильника на прикроватной тумбочки разбудило Эдварда около часа ночи и он, не поднимая головы, со сна не в силах поднять руки, протянул ее по измятой простыне. - Лумис, слушаю, - произнес он, стараясь, чтобы голос его звучал как можно бодрее. Однако большего, нежели взволнованный голос Олли в мобильнике, для пробуждения не понадобилось. Уже спустя секунду он широко распахнул глаза и вскочил с постели. - Еду, - коротко бросил он и, распахнув шкаф, принялся спешно одеваться. Ночной город перед праздниками был хорош свободными дорогами, отсутствием вездесущих пешеходов и работающих в желтом режиме светофоров. Эдвард долетел по указанному адресу за пятнадцать минут и, взбежав по ступеням на второй этаж, решительно застучал в дверь кулаком. Долго ждать ему не пришлось, Олли распахнул дверь, как будто все это время стоял подле нее, хоть было и ясно что это было не так: рукава его концертного костюма были закатаны по локоть. Но судя по обильным кровяным пятнам на рубашке, это мало помогло ему. Молодой человек был напуган и безмолвен, он посторонился, пропуская Эдварда в свое скромное жилище. Перед ветврачом предстала сцена из фильма ужасов. В небольшой квартире-студии творился настоящий кавардак, но на фоне разбросанных вещей, валяющихся светильников и опрокинутых фотографий сильнее всего привлекал к себе пол. Светлый паркет был весь залит кровью, где стоящей небольшими темными лужицами, где огромным количеством отпечатков туфлей суетящегося хозяина квартиры, где следами лап и шерсти животного, уже не способного стоять на ногах. В небольшом закутке, где была оборудована кухня, забившись в самый дальний угол у шкафа, лежала Нотка. Она тяжело дышала, скулила и повизгивала, изредка перебирая лапами в какой-то отчаянной попытке помочь себе. Эдвард бросился к ней и склонился над собакой. Вебер в растерянности стоял над ним. - Почему ты не позвонил раньше? – Сердито бросил врач. - Я только вернулся с концерта… - Пролепетал Олли испуганно, - не знаю как давно это с ней… Напряженное лицо Эдварда не выражало ничего, он будто и не услышал Олли. - В клинику, быстро! – Скомандовал он, схватил с кресла плед и, закутав собаку, поднял ее на руки. Эдвард впился глазами в дорогу, стараясь концентрироваться на ней. Погода, как на зло, испортилась. Мечтательным особам конечно понравилось бы медленное кружение множества крупных хлопьев снега, что начали сыпаться с неба, но Лумису они мешали, отвлекая от дороги. Кроме того нехорошие предчувствия терзали его, и он изредка поглядывал в зеркало заднего вида. Но лица молодого человека он не видел, тот держал на коленях голову собаки и, склонившись к ней, тихо что-то шептал. Голос хозяина, хоть и взволнованный, успокаивал Нотку, и она только тихо скулила и жалобно тяфкала, будто слезно молила самого дорогого помочь ей. Когда они были у клиники, Нотка уже безмолвствовала. - Пожалуйста, скорее, Эдвард! - торопил Олли срывающимся голосом, сжимая руками уже темный от крови плед. Он стоял у машины, и снег тихо опускался на его темные волосы, на плечи и на сжимаемый им в руках сверток. Лумис раздраженно подыскивал в общей связке нужный ключ и старался ни о чем не думать, кроме как об операционной. Он убеждал себя, он был уверен: у них есть шанс. Они ворвались в пустую, украшенную к празднику клинику, едва не позабыв отключить охранную систему, и устремились к операционной. Однако Эдвард позволил Олли лишь положить пса на стол, после чего безапелляционно указал на дверь. Его решительный мрачный вид, будто обвинявший музыканта в безответственности, не вызывал никакого желания спорить и Вебер удалился, как ему и велели в коридор, где тяжело опустился на стул и, не обращая внимания на влажные от крови руки, уронил на них голову. Эдвард, как настоящий врач, был скор, решителен и уверен. Без ассистента было сложновато, но из Вебера, этого чувствительного молодого человека, вышел бы плохой помощник, потому стоило удалить его сразу. Оставшись наедине с пациенткой, Лумис принялся за работу с таким рвением, с которым давно не колдовал над своими подопечными. Нотка была слишком важна для Олли, а Олли был слишком важен для Эдварда. Он должен, просто обязан был сохранить ей жизнь. Лумис понимал, что щенок, скорее всего уже погиб, но Нотка, это рыжее счастье Олли, она должна была жить. Вебер не мог сказать сколько прошло времени. Он потерялся в пространстве, сидя на этом стуле, погруженный в свои мрачные размышления, приправленные виной и горечью сожаления. Его обрывочные мысли то обращались к высшим силам, то перескакивали к Эдварду, во всемогущество которого ему отчаянно хотелось верить, то с милым воззванием возвращались к Нотке. Молодой человек, закрывшись спадающими волосами, что-то бормотал, тщетно пытаясь успокоить сам себя, и тревожно прислушивался к звукам из операционной, но все было тихо и пустая клиника глубокой ночью давила на него своей громадой. Наконец дверь открылась, и Эдвард позвал Олли. Тот поднялся, не чувствуя ног и вошел в помещение, где под яркой лампой на столе лежал его спаниель. Вебер подошел к столу и вцепился в его край, будто боялся упасть. Он глядел пустыми глазами на спокойного, умиротворенного пса и не видел его, опасаясь сфокусировать взгляд. Эдвард стоял рядом, лицо его было спокойно, но отраженное в нем крайнее сожаление заставили сердце музыканта забиться в недобром предчувствии. - Мне жаль, - наконец тихо произнес Эдвард и опустил на его плечо руку, - поверь, Олли, я сделал все, что можно было сделать. Тягостная тишина повисла в операционной. Веберу понадобилось время, чтобы осознать и этот скорбный тон, и смысл произнесенных слов. - Она умерла? – наконец упавшим голосом спросил он. - Да, - выдохнул Эдвард и сжал его плечо, - прости, Олли, мне не удалось ее спасти. Музыкант нерешительно поднял руку и осторожно, будто касался дорого китайского шелка, провел согнутыми пальцами по рыжей шерсти. Голова его склонилась к плечу, будто он был на выставке и рассматривал нечто неимоверно прекрасное в своей застывшей неподвижности. - Когда я подобрал ее, мне было лет тринадцать, - бесцветно произнес он, неотрывно глядя на яркую шерсть, - я еще жил в приюте и с огромным трудом уговорил попечителей оставить ее, клятвенно пообещав целой комиссии, что заберу собаку с собой. Эдвард неслышно вздохнул. Вся история Олли, уместившаяся в несколько реплик, тронула его, одновременно открыв дорогу к понимаю многих действий, движений и даже взглядов молодого человека. Он не спрашивал и не думал, он просто обнял его за плечи, стараясь поддержать в этот нелегкий момент. Эдвард видел много смертей любимцев и много скорби их хозяев, но всегда сочувствуя учтиво-профессионально, внутренне он оставался глух. Сейчас же опытный врач почувствовал, как слезы наворачиваются у него на глаза, и стиснул зубы. Не из жалости к погибшей собаке, а из-за того, что небезразличный ему человек, находясь так близко к нему, неимоверно страдал. И он не в силах был помочь его горю. - Роднее и ближе нее у меня никого никогда не было, - сокровенно произнес Олли. Молодой человек склонился над рыжей мордой и заглянул в пустые, потухшие глаза, ласково провел пальцами по волнистому уху и тяжелые капли покатились по его щекам. - Родная моя, - прошептал он, глотая слезы и вглядываясь в глаза, будто ища в них признаки теплящейся жизни, - прости, прости меня! Как же я без тебя? Отчаянный вопрос его, оставшись без ответа, растворился в ночной тишине клиники. Он зарылся лицом в рыжую шерсть, в бессильной злобе сжал ее в побелевших кулаках и глухо зарыдал. Эдвард стоял рядом и, плотно сжав губы, молчал. Он и правда попытался сделать все, что мог, даже тогда, когда видел, что в глазах Нотки, тускнея и замирая, гасла жизнь, он продолжал, все еще надеясь, веря в силу медицины и своего многолетнего опыта. Но есть вещи, которые выше любой уверенности в себе, любых молитв и любой самой ярой надежды. Рыдания стихли очень быстро. Вебер выпрямился, еще раз взглянул на собаку и, направив пустой взгляд в стену, тихо произнес совсем не свойственные ему слова: - Отвези меня домой, Эдвард. Весь путь до дома, двигаясь по заснеженной дороге, Эдвард бросал на Олли короткие тревожные взгляды. Но тот, прислонившись головой к стеклу окна, казалось все равно что спал. И это его спокойствие, такое не свойственное его обычному состоянию, настораживало врача. Хоть он и понимал, что не стоит сейчас ждать от Вебера адекватности. Когда теряешь самое дорогое, что у тебя есть, осознание неотвратимости произошедшего бывает настолько глубоким и выедающим, что не сразу и просыпаешься от этого ядовитого чувства, долго пребывая в нем, как в тягостном и мучительном, но все же щадящем сне. Ибо пробуждение будет больнее. Эдварду хотелось заговорить, хотелось отвлечь, растормошить музыканта. Ему было бы проще и понятнее, если бы Олли рыдал и бился в истерике, но это его спокойствие обескураживало. Однако куда-то делся тот Эдвард, который брал, что хотел, добивался каждой поставленной цели несмотря ни на что, и он молчал, сжимая руль и погружаясь в собственные невеселые размышления. В конце концов, это была и его вина. Он мог чаще осматривать собаку, предотвратить то, что произошло. Мог сконцентрироваться на профессиональности, нежели на личных интересах. Внутренне Эдвард чувствовал, что мысли эти какие-то неправильные, неполноценные и нежизнеспособные, но продолжал перемалывать их в своей голове, будто и правда хотел получить из этого нечто годное. Уже подъезжая к дому, откуда совсем недавно они летели в клинику, он хотел сказать Олли много хороших, правильных и возможно слишком откровенных слов, но в последнюю секунду сдержался и молча смотрел в удаляющуюся спину. Огромное сомнение и произошедшая трагедия остановили его. А так ли все, что он себе возомнил? И Эдвард изменил. Впервые в жизни он изменил себе и своим ощущениям. Он развернулся, сел в машину и уехал. На душе было противно, будто он поедал сам себя, но мог ли он поступить иначе, он просто не знал.