Нотка

Следующий за трагической ночью день Эдвард едва ли запомнил. Он как всегда принимал пациентов и проводил осмотры, но сам будто пребывал во сне. Внешне выглядя совершенно обычно, разве что устало, внутренне он непривычно переживал собственные битвы с редкими затишьями. Он то сжимался от воспоминания так неожиданно утихшего молодого человека, то распалялся, злясь на себя, на Нотку и самого же Олли; он то впадал в отчаяние и руки его опускались, то, неожиданно краснея, полнился решимостью и тогда доставал мобильный. Однако номер Вебера он набирал безуспешно: телефон отвечал ему лишь бесконечными длинными гудками. Музыкант явно не желал с ним разговаривать. Развешанные на дверях улыбчивые Санта-Клаусы раздражали так же, как мишура и яркие шарики, а на непрекращающиеся поздравления клиентов он отвечал с дежурной сдержанностью и вежливой улыбкой не доходившей до глаз. Наступающий через два дня праздник для Эдварда кончился не начавшись. Направляясь от клиники к дому, он равнодушно наблюдал за суетящимися на улице людьми, за пестрящими рождественскими скидками витринами, за разноцветными коробками, на которые то и дело натыкался его взгляд. Весь город перемигивался с окружающими множеством лампочек, но этот калейдоскоп всеобщего ликования больше не заставлял Эдварда радоваться и улыбаться. Ночь на ногах, потрясение и рабочий день вымотали его и, вернувшись домой и быстро приняв душ, он упал в постель без ужина, но заснуть не сумел до поздней ночи. Он просто лежал в кровати, сжав веки, и прислушивался к бесконечным поспешным размышлениям, как прислушиваешься к плеску воды, даже если этого не хочешь. С тех пор, как он обратил внимание на молодого щепетильного юношу, его жизнь изменилась. Для окружающих его людей все оставалось точно так же, как всегда. Его привычки, постоянная работа, уверенный внешний вид, безупречная одежда, неизменные машина и дом, все это было благородным фасадом, за стенами которого теперь творился хаос и сейчас, лежа в тишине своей большой пустой спальни, Эдвард ощутил волю, наконец, ухватиться за конец клубка и распутать его. Это было так недавно, каких-то полгода назад. Он впервые увидел Олли. Он ведь сразу заинтересовал его. Среди множества приходящих к нему клиентов: девочек и мальчиков, девушек и юношей, женщин и мужчин, бабушек и дедушек - он выделил именно его. Именно этот нерешительный музыкант пробудил к себе интерес, причем настолько, что Эдвард решился даже присмотреть за его собакой. Только сейчас, ощущая острую тянущую боль в груди, Эдвард осознал, что Олли был ему небезразличен уже тогда. Сам он уже в то время оправдывался тем, что помогал молодому человеку, оказавшемуся в трудной ситуации в новом городе так, как хотел бы чтобы кто-то помог его сыновьям, хоть они и не нуждались в подобных одолжениях. Он рад был встретить его на рынке, рад был помочь ему советом, рад был увидеть на концерте. Яркими картинками вставали перед его глазами приятные образы, и он сам того не замечая нежно улыбался им, ощущая приятное волнение сердца. Оно было мудрее его самого, ибо тогда уже знало что испытывает, он же обманывался ровно до того вечера в филармонии. Тогда он впервые не то чтобы понял, а лишь коснулся этого понимания и хорошо запомнил, как своей живостью и подвижностью это чувство напугало его. Как трудно пришлось этой симпатии, чтобы пробиться до внутреннего слуха врача, ведь над ним довлели не только собственные взгляды Эдварда на себя самого, но и то наносное, что копилось всю жизнь и называлось «общественным мнением». Эдвард увяз в своей профессиональности и отказывался смотреть на жизнь вне привычных рамок. Отбросить эти рамки было бы облегчением, вместе с ними теряло свое влияние все: статус, возраст, навязанные стереотипы, привитая мораль, общественное мнение. Он взглянул на ситуацию так, каковой она и была без всей этой мешающей мишуры. Неприкрытая, она казалась ему озарением. Да, Олли - мужчина; да, он моложе его собственных детей; и да, ему с ним хорошо и он хочет... Хочет видеть его рядом с собой везде, хочет проводить с ним время даже просто сидя на диване перед телевизором, хочет видеть его в своем доме в махровых тапочках, хочет слушать его бесконечные репетиции. В конце концов хочет, чтобы сейчас он лежал рядом в его постели. Да, это произошло. Да, он испытывает сильные чувства к человеку и ему не важно, какого он пола. От этих мыслей даже тело Эдварда пробудилось, хотя он считал, что давно уже перерос этот «порок». Некоторое время Эдвард просто лежал на спине и таращился в потолок, стараясь не шевелиться и дышать как можно ровнее, будто прислушивался к себе – не отрастает ли у него хвост и не прорезаются ли клыки и рога от того признания, что сделал он только что самому себе. Однако дом отвечал ему умиротворенной тишиной и тиканье старинных часов, подарок дальней родственницы на свадьбу, так же отмеряли время, не ускорившись и не остановившись. Наконец, Эдвард принял решение и тихо рассмеялся этому большому событию. Он узнал самого себя, и это не могло не радовать. Он не привык быть неопределенным, а потому все что ему нужно, это поговорить с Олли. Он откроется ему, а дальше пусть ответ молодого человека решает его судьбу. Он конечно не кинется с моста головой вниз если услышит отказ, но и мучиться своим чувством, оставаясь в гнетущем неведении, он не будет. Приняв это решение, Эдвард закрыл глаза и погрузился в глубокий сон. Впереди Лумиса ждал заслуженный отдых в виде отпуска. Он так и не сообщил сыновьям когда приедет к ним. Да что и говорить, он даже не озаботился покупкой билета. А по правде говоря, он и не собирался никуда ехать. Впервые за многие годы Эдвард изменил привычному распорядку. Несмотря на то, что Рождество принято отмечать в тесном семейном кругу, он планировал провести этот праздник дома. И не один. Однако смерть Нотки омрачала так блестяще выстроенный Эдвардом план и радость от осознания свободы при сделанном выборе теперь сквозила неприкрытой виной. Когда-то и у него была собака, тоже рыжая, золотистый ретривер с неоригинальным, но милым именем Лаки. Умер он правда, как и положено, от старости, но от этого горе от потери друга не стало меньше. Они скорбели всей семьей целый месяц и еще полгода приходили в себя, собирая по дому погрызенные игрушки и стараясь забыть, что три раза в день нужно насыпать в миску корм. Это было так тяжело, что единогласно было решено больше животных в дом не брать, ведь никто не сумеет заменить Лаки. Потому Лумис хорошо понимал всех своих клиентов, проливающих слезы над умершим, даже если это была всего лишь крыса или хомяк. Он понимал и Олли. Понимал, что тому надо побыть одному, пережить и оплакать смерть друга. Весь следующий день Эдвард мрачно украшал гостиную, устанавливал ель и два часа почти ритуально ходил вокруг нее с коробкой рождественских украшений, но выражение лица его от этого не менялось. Он беспрестанно думал о том, как сейчас чувствует себя Вебер, что он делает. Вряд ли он украшает свою небольшую квартиру. Скорее всего, теперь и праздник для него не имеет никакого значения, как и для Лумиса некоторое время назад. Эдварда не оставляло некое тревожное предчувствие, свинцовой тяжестью давившее на сердце. Он хотел бы поехать к нему, побыть с ним, помочь пережить это горе, но Олли так и не отвечал на звонки. Лумис вздыхал, некоторое время подумывал над написанием смс, потом все же стирал ее, так и не отправив, и возвращался к своим делам. Он слабо себе представлял, что в коротком сообщении можно передать все, что ему хотелось сказать. Даже слова утешения таким образом прозвучали бы слишком сухо и дежурно, а он ни в коем случае не желал таким образом выражать свое искреннее сожаление. Он конечно теперь знал где живет Вебер, но заявиться к тому без приглашения тогда, когда он не отвечает даже на звонки, Эдварду не позволяло воспитание. Потому он продолжал украшать дом неспешно, с толком и расстановкой, даже и без настроения, но потому что так было принято, так надо и это отвлекало. Уже завтра был канун Рождества, который Эдвард планировал провести весьма приятно: в кармане его пиджака спокойно покоился билет на концертный вечер с участием его любимого виолончелиста, который он купил уже с рук с таким трудом. И он старался думать об этом событии, с нетерпением ожидая его. Вебер может не поднимать телефон и не желать видеть никого, но на собственный концерт, на свою работу, которую он так любит, он должен был явиться и тут уж он не помешает Эдварду наслаждаться его видом. С трепетом думал Эдвард, как будет сидеть на своем месте и, под аккомпанемент такой размеренной классической музыки, будет изучать предмет своих переживаний. Будет скользить взглядом по его лицу, волосам, напряженным рукам, извлекающим музыку из виолончели, по дергающемуся в такт носку начищенной до блеска туфли. И никто не запретит ему этого. Так он продолжал думать вплоть до того момента, как оказался в уже знакомом ему малом зале. Он сидел на своем месте, конечно не таком удобном, как в прошлый раз, но все равно удачном, ибо оно было у самого прохода и нервно отбивал пальцами по подлокотнику свое нетерпение. Эдвард разглядывал расставленные на сцене инструменты и стулья и с нежностью думал о том, что он любит смотреть на Олли за виолончелью, ибо более уверенного в себе Вебера он не видел. Именно здесь, в составе оркестра, он как бы был на своем месте. И Эдвард улыбнулся этой мысли. Однако когда концерт начался и музыканты вышли на сцену, по обыкновению приветствуя публику сдержанным поклоном, улыбка сошла с его лица и руки замерли, не отбивая более аплодисментов. За виолончелью находился не Олли Вебер. Это был некто иной. Молодой человек с коротко стриженными белесыми волосами вел себя так, как будто так и должно было быть. Как будто это он должен был выйти сегодня вечером на сцену, уверенно взяться за смычок и, как ни в чем не бывало, подыгрывать своим коллегам, создавая витиеватые сплетения звуков. Волна тревоги и даже страха захлестнула Эдварда. Но где же Олли? Почему он не выступает сегодня, ведь именно он должен был играть на этом вечере! В сомнениях, не ошибся ли он, Лумис несколько раз изучил свою программку, где маленькими черными буковками в самом низу были указаны имена и фамилии музыкантов и там он четко видел прописанное: «Оливер Вебер (виолончель)». Эдвард с трудом дождался антракта и вылетел из зала едва ли не раньше тех, кто сидел ближе к выходу. К его счастью он заметил идущего впереди него блондина, исполнявшего партию виолончели, тот явно направлялся в курилку. Именно там Эдвард и застал его, затягивающегося только что раскуренной сигаретой. Лумис был настроен решительно, а разгоревшаяся в душе тревога заставляла его действовать не просто напористо, а возможно даже нагло. - Извините, - обратился он к виолончелисту, вежливо остановившись перед ним, - сегодня должен был выступать другой артист... - осторожно произнес он, в доказательство чуть приподняв руку с программкой. - Да, верно, - сухо ответил блондин, смерив того взглядом и, чуть отвернувшись, выдувая дым в сторону, - но поскольку изменения были очень неожиданными руководство приняло решение не отменять концерт, чтобы не вызывать негативной реакции, тем более, что сегодня Сочельник. Но если у вас есть жалоба... - Нет-нет, что Вы! - поспешно перебил его Эдвард, сообразив, откуда этот деловой тон, - вы играли просто отлично! Я наслаждался, слушая вас. Мой вопрос не несет жалобы, - для того, чтобы узнать хоть что-нибудь о Вебере, Лумис принялся искусно лгать, - просто Олли сам назначил мне встречу на этом концерте и я несколько в замешательстве... - он потерянно развел руками, иллюстрируя свое странное положение. - Оливер-то? - простодушно выдохнул польщенный виолончелист, чья бдительность была так метко успокоена похвалой неизвестного. - Да-да, Оливер Вебер, - кивнул Эдвард, впервые называя Олли так официально. - Сожалею, - вздохнул блондин, - но пару дней назад у него что-то там случилось, вроде из родственников кто-то умер, он взял отпуск за свой счет и уехал. Поблагодарив виолончелиста, Эдвард вышел из курилки на негнущихся ногах. Мысли его путались. Уехал? Куда? Родственник? Но ведь у него нет родственников, он же сирота. Эдварду было очевидно, что эта наглая ложь была сочинена специально для коллег. Он же знал, какой конкретно родственник умер у Олли и знал, что ехать тому некуда. Нехорошее предчувствие холодной льдинкой заколотилось в груди Эдварда и он, прихватив пальто, спешно покинул филармонию.