Нотка

Эдвард уверенно выжимал газ и мысленно ругался на разрешенные в городе пятьдесят. Мимо него пролетали пустые заснеженные тротуары, закрытые магазины и запоздалые пешеходы, спешащие на празднование. А Лумис, захваченный неудержимой тревогой, мысленно уже стучался в двери Вебера. Какой же глупостью было оставить этого чуткого музыканта наедине с личной трагедией, несмотря на его просьбу об этом. С Олли, Эдвард уже это понял, в ответственные моменты, когда он терялся, надо было все брать в свои руки. Именно это и намеревался сделать Эдвард, если судьба к нему будет благосклонна и ему повезет застать виолончелиста живым. Последняя мысль холодила все внутри, заставляя Эдварда прибавлять скорость. Только сейчас, по-настоящему испугавшись потерять Вебера, Эдвард понял, как смешны и неважны были одолевавшие его до этого сомнения и даже страхи быть отвергнутым. Все это было неважно, черт побери, кроме того, чтобы у этого юнца все было хорошо, а с ним или без, это уже дело десятое. Он небрежно припарковался у дома, бросив свою машину криво стоящей, и мельком взглянул на окна, они светились мягким светом включенного торшера. Лумис бросился к подъезду, двери которого были приоткрыты, видимо не захлопнувшись за последним выходящим. Уже перепрыгивая по две ступеньки и стремясь к знакомым дверям, Эдвард пробормотал пожелания всяческих благ этому неряхе. Тяжело дыша, он остановился у знакомой двери. С той стороны доносились приглушенные звуки работающего телевизора и больше ничего. Эдвард набрал воздуха в легкие и постучал. Его стук звучно отдался в пустом подъезде. Однако с той стороны двери не раздалось шагов и не прозвучало никаких вопросов. Все было тихо, будто дома никого не было, а телевизор просто-напросто забыли выключить. Эдвард стиснул зубы. Он решил, что не уйдет отсюда, пока не увидит Олли и не убедиться, что у него все в порядке. Он вновь постучал, на этот раз тяжело, громогласно и долго и не дожидаясь ответа, немного дрожащим голосом проговорил: - Олли, это Эдвард, открой. Эдвард припал к двери, приложив ухо к полотну и прислушиваясь. На сей раз за дверью послышалось некое шевеление, в квартире явно кто-то был. - Открой Олли, - решительно повысил голос Эдвард, - я слышу, что ты там. После небольшой паузы он услышал слабый голос, который едва узнал: - Уходи. - Олли, я не уйду, - уверенно произнес Эдвард, - Хватит, открой дверь. За дверью снова помолчали и ему ответили неожиданно дерзко: - Благодарю покорно, в ветеринаре больше нет нужды! – столь резкие слова еще больше выдали сквозившую в голосе боль. Агрессия, такая несвойственная этому мягкому молодому человеку, далее хлынула как вода через край, выплескиваясь потоком сквернословия и бессильной обиды направленной на первого, кто осмелился потревожить  его скорбь. Эдвард почувствовал как свирепеет. Он схватился за ручку, и дверь поддалась, оказывается она и была не заперта, только цепочка остановила ее. Но что эта цепочка для Эдварда, так близкого к своей цели. Он уже был уверен, что ему необходимо войти и если бы понадобилось, он бы вынес дверь, даже зная, что за нее придется платить и возможно не только деньгами, но и репутацией. Он с силой рванул дверь и цепочка, развалившись, с жалобным треском посыпалась на пол искореженными звеньями. Эдвард вошел в квартиру и обомлел. В квартире творился бардак еще худший, чем он застал, когда приехал к Олли той злополучной ночью. На сей раз картину дополняли коробки из-под еды и множество бутылок как пустых, так и початых. Тяжелый затхлый запах давно непроветриваемого помещения висел в доме. Олли был в том же уже изрядно измятом костюме с бурыми пятнами на рубашке, в котором Эдвард доставил его домой. Он полулежал на диване перед телевизором, вцепившись в горлышко бутылки с виски, опирался ею о мягкую подушку и ошалело глядел на Эдварда. Он явно не ожидал, что тот войдет, а в своем пьяном угаре забыл, что не запер дверь, лишь чисто машинально накинув на нее цепочку. Лумису все стало ясно: попав домой Вебер, снедаемый безудержным горем и непоправимой виной, упал на диван, заказал еду и выпивку и принялся заливать свою рану алкоголем. Стандартная реакция но, Эдвард ужаснулся, это было так не похоже на Олли. А, кроме того, у него ведь проблемный желудок, какой тут крепкий алкоголь и жирная пицца. Однако эта картина как огорчила его, так и порадовала. К счастью, причинить себе больший вред музыкант не догадался, предпочтя наказывать себя медленно и мучительно, чего он, по всей видимости, решил что заслуживает. Наверное, Лумиса должна была коснуться жалость и желание помочь убивающемуся молодому человеку, но вместо этого его обуяла ярость. Эдвард, ничего не говоря, подошел к Олли, вырвал бутылку и швырнул ее в угол, где она, к счастью не разбилась, а шмякнулась на бок, расплескав свое содержимое. - Так, траур окончен, - постановил он, схватил Олли за грудки и потащил его, упирающегося в ванну. - Тебе не понять, - отчаянно протестовал Олли, инстинктивно вцепившись в крепкую руку. - Ты что же, думаешь, у меня собаки не было, - гневно парировал Эдвард. Он впихнул молодого человека в душевую и, не боясь намочить собственную одежду, повернул холодный кран. Олли отворачивался от ледяной струи, бьющей его в лицо и неприятно затекающей за шиворот, и отбивался от направляющей ее руки. Прошло несколько минут, прежде чем музыкант нашел силы выдавить из себя: - Ты не понимаешь! – В безнадежности выпалил он, пытаясь перекричать шум воды, - она мой единственный друг! Эдвард неожиданно успокоился, отвел душ в сторону и внимательно посмотрел на Олли: - Не единственный, - уверенно произнес он и добавил, - и не только друг. Отрезвевший Олли уставился на него. В глазах его медленно рождалось понимание, он хотел что-то сказать или спросить, но Эдвард бросил ему душ и со словами «приведи себя в порядок» вышел из ванной. Эдвард хлопнул дверью и, уперев кулаки в бока осмотрелся. Он был зол. Не так ему виделось его объяснение, не так и не о том они должны были говорить. От ощущения неправильности происходящего, от чувства вины, что он оставил Олли одного, когда тому так нужна была поддержка, ему хотелось что-нибудь сломать, но вокруг было столько хаоса, что если хотелось выделиться, то следовало скорее навести порядок, что он и принялся делать. Отыскав мусорный мешок, он стал собирать бутылки и коробки, обнаружив под ними так и не убранные темнеющие пятна засохшей крови. За этим успокаивающим занятием Эдвард приободрился, уже выработав новый план, он знал, как все исправить. Уборка всегда помогала ему собрать разбегающиеся мысли. Олли вышел из ванной и смущенно прислонился к стене, будто был в гостях и чувствовал себя неуютно. Он сменил испорченный костюм на халат и взгляд его, хоть и затуманенный алкоголем, был прямым и виновато понятливым. Эдвард лишь мельком взглянул на него и, продолжая уборку, коротко бросил: - Одевайся. Олли ни о чем не спрашивал и не уточнял, он просто выполнял то, что ему велели. Немного помедлил, но задавать вопросы или возражать не решился. Отчасти он боялся вновь оказаться в холодном душе, отчасти, радовался что сейчас, когда ему больно даже думать, кто-то мудрый руководит его действиями. Он достал и натянул первое, что попалось под руку в шкафу: какие-то джинсы и какую-то футболку. Когда он обернулся, Эдвард уже стоял у дверей и в протянутой руке держал его куртку. Вебер молча повиновался даже тогда, когда Лумис попросил у него ключ и сам запер квартиру, опустив связку в собственный карман. Только оказавшись в машине, молодой человек, наконец, решился спросить: - Куда мы едем? Эдвард посмотрел на него совсем иначе, не было больше в его взгляде недовольства, будто он оставил свою злобу в разгромленной квартире и коротко улыбнулся: - Сегодня праздник и мы едем отмечать его ко мне. Олли не сказал ничего, он был согласен. Он вдруг понял, что согласен на все, чтобы не предложил ему Эдвард. Даже более того, он был рад, что тот вспомнил о нем, приехал и вырвал его из собственных тисков вины и самоуничтожения. Он знал, что Лумис не бросит его где-то просто так и не оставит его и наконец, пригревшись в машине, расслабился, позволив судьбе самой нести его, как позволял все это время, искренне уверенный, что ничего плохого с ним уже не случиться. Слишком много плохого уже было в его жизни. Холодный душ скоро стал терять свое бодрящее действие, а сильное опьянение вновь разливалось по телу всеобъемлющей вялостью. Когда они вышли из машины, Эдварду уже пришлось поддерживать изрядно шатающегося Олли, который бормотал какие-то извинения и грустно констатировал факт, что праздника сегодня не выйдет и это была глупая затея. Но Эдвард был уверен во всех своих действиях. А если Эдвард в чем-то уверен, значит все будет как надо. Он усадил Олли на диван в гостиной и вышел, чтобы загнать автомобиль в гараж. Когда он вернулся, молодой человек, уткнувшись носом в диванную подушку, спал глубоким пьяным сном. Но даже это, казалось, было в планах Эдварда. Он лишь заботливо накрыл того пледом, подсунул под голову вышитую подушку и, направился в кухню, где, тихо напевая под нос, принялся за приготовление ужина. Время близилось к полуночи, когда Олли, пробудившись, разлепил глаза. Он не сразу сообразил, где находится и что он тут делает. Однако на глаза ему попался оставленный заботливой рукой стакан воды и аспирин. Олли не понял, что привлекает его больше, живительная влага или спасительная таблетка, потому с удовольствием принял и то и другое и только после этого огляделся. Уютная гостиная с дорогой изящной мебелью, какую он видел в каталогах, была искусно украшена к празднику. Гирлянды искусственных елочных веток с шариками протянулись по стенам, на комоде между рамок с фотографиями стояли свечи, над камином были картинно развешаны красные носки с именами, а у окна на почетном месте стояла пышная ель, наряженная синими и серебряными шарами и бантами. Она была усыпана мелкими огоньками невидимой гирлянды, свет которой освещал всю комнату. И под потолком даже была закреплена веточка омелы. Все было предусмотрено. В доме приятно пахло имбирными пряниками и Олли даже показалось, что он чувствует запах настоящего пирога с яблоками и корицей. Он медленно поднялся, пробуя свои ноги, и побрел на этот запах, осторожно на всякий случай опираясь на стены и мебель. На кухне у мойки стоял Эдвард и перемывал посуду. Запах пирога и правда был настоящим, этот красавец стоял на столе и источал тонкий изысканный аромат, наполняя им все вокруг. - Чувствуешь себя лучше? – кивнул Эдвард, заметив его. - Лучше, - грустно улыбнулся Олли и посмотрел на пирог. - Проголодался? – догадался Лумис, поймав его взгляд, - садись к столу, - он жестом указал в столовую. В столовой уже был накрыт стол, и под колпаками благоразумно были скрыты приготовленные блюда. Эдвард усадил своего гостя и, предусмотрительно придвинув за ним стул, принялся открывать тарелки. Увидев приготовленные яства, Олли ощутил, что ужасно голоден, ведь он так давно не ел ничего такого, от чего бы не ныл его слабый желудок. Сам Эдвард уселся напротив и, постелив на колени салфетку, непринужденно принялся за еду. Именно так он видел это: совместный ужин в тихом уютном месте, приятное общество, состоящее только из них двоих и ель, мерцающая сквозь широкий проход в гостиную. Утолив первый голод, он отодвинул тарелку и, упершись локтями в стол, в задумчивости переплетя пальцы, внимательно посмотрел на Олли. Он говорил проникновенно, осторожно подбирая слова с полным соответствием того, что чувствовал. Вернулся в их общее прошлое и повел рассказ прямо оттуда, внимательно глядя на Олли, будто в его движениях или выражении лица желая увидеть одобрение. И так незаметно добрался до того, чтобы красноречиво и честно высказать Олли то, чем жила и волновалась его душа все это время. А после перешел и к будущему, подробно описав, как видит его для них двоих. Олли же в свою очередь смущался, краснел, отводил глаза, однако ничего не отрицал и не пытался возражать. В своих потаенных мечтаниях он изредка думал об этом и совсем осторожно представлял как было бы если бы… но никогда не представлял это по-настоящему возможным. Ведь, в конце концов, что у них было общего, кроме собаки, с которой он просто обращался к врачу за профессиональной помощью. Однако по стечению обстоятельств он лишился и ее и, как он думал тогда, еще не начавшихся отношений, оставшись совсем один, с новоприобретенным горем. Но события этого вечера перевернули все. Он хорошо понимал, что ему сделали больше чем признание. Ему предложили полностью изменить его жизнь, оставив в ней лишь то, что он очень любил – свою работу, и он не мог быть неблагодарным за это. Ведь именно в этом он сейчас нуждался больше всего – в поддержке, в любви и понимании. Он что-то сказал, криво, как ему показалось, улыбнулся и неправильно повернулся. Словом все, что бы он сейчас ни делал, казалось ему угловатым и недостаточным, по сравнению с теми красивыми словами, что говорил ему Лумис. Олли почувствовал себя ужасно. Ужасно недостойным этого человека и его доброго к нему отношения. Он неожиданно решил, что ему стоило бы уйти. Он поднялся и совсем глупо рванулся в гостиную, через которую можно было пройти к двери, но Эдвард остановил его, догнав и ухватив за руку. - Я что-то не то сказал? – осторожно спросил он. - Нет-нет, - потупившись поспешно, пояснил Олли и, мельком взглянув на него, признался, - не ты. Я. Я говорю что-то не то. Просто, Эдвард, - он внимательно посмотрел на него, - просто… этого не может быть. Никогда не бывало так, как я хотел, мои мечты никогда не сбывались. Начиная от того момента как я мечтал о родителях… Однако Эдвард уловил в этом нечто иное, что не преминул обозначить: - Так ты мечтал обо мне? Олли хотел ответить, но от его решительности не осталось и следа. Эдвард был слишком добр к нему, он не мог ему врать, а его догадка была чистой правдой. Он поднял голову и, увидев над ними зеленую ветвь, беспомощно заметил: - Смотри, омела. Эдвард не ответил. Он крепко прижал его к себе и припал к его губам. В последствие Олли не вполне мог вспомнить, что происходило дальше, кроме того, что охвативший их страстный порыв незаметно увлек их в спальню. Он не знал, что ждало его в будущем и какими будут их отношения. Но теперь он точно знал, чего больше не было в его жизни: не было больше страха быть непонятым, не было больше одинокой боли, не было недомолвок, недосказанности и сомнений. В глухой ночной темноте было много ласки, по которой он так истосковался за свою одинокую жизнь; много прикосновений, от которых он податливо трепетал; много поцелуев, о которых он тайно мечтал; и море чувств, которых он никогда ранее не испытывал. Томно-сладких, как тягучий ирис, будоражащих, как мятные леденцы и захватывающих, как вкус ягодного желе. Он не помнил ни начала, ни конца, только свой вопрос, заданный шепотом, но гулко отдавшийся в ночной тишине: «Теперь я гей?» и серьезный ответ на него: «А это имеет значение?»