Школа варваров

«Прости. Г. Г. 27 августа, 1899». Когда он выводил это на пергаменте, перо вырывалось у него из пальцев, как живое. Перо не слушалось. Пальцы не слушались. Ничего не слушалось… Сердце разбухло и заполнило грудную клетку, вытеснив другие органы. Его стук раздирал уши. Пульсирующие вены вздулись на запястьях. Кровь пыталась вырваться из тела. Он состоял из сердца. Когда оно затихло, он остался пустым. 27 августа 1899 года, последние дни лета, растертые в труху. «Прости». -- Это было единственное письмо, которое он почти решился отправить, остальные рвал в клочки или сжигал, едва высыхали чернила в последней строчке. Кормил своими признаниями камины и очаги по всей Европе, а после в Соединенных Штатах. Американские камины поглощали не хуже европейских, надежно проделывая работу по уничтожению свидетельств того, что когда-то он рухнул без силы и воли, не зная, сумеет ли встать. Он сумел. Путь был долгим и вел наверх, как он всегда и мечтал. На его обочинах пылали адские котлы, но сначала он приучился их не замечать, а постепенно они стали просто частью обстановки, как столы и обои. Он взрастил в себе чувство юмора, выкрасил его в черный цвет, и его рот приобрел причудливую форму с острыми сардоническими углами. Зеркало показывало человека, который смеется. Временами ему на самом деле было чертовски весело. -- «В Дурмстранге у меня был приятель-босниец, утверждавший, что Адриатическое море — самое красивое на свете. И вот я здесь и не могу этого оценить, ибо погода скверная, постоянно льет дождь, и сильно штормит. Море похоже на скомканную тряпку, забытую после мытья полов. Я-то надеялся увидеть волны цвета твоих глаз. Фу, как все немцы, я омерзительно сентиментален. В Черногории неспокойно, ее оккупируют вражеские войска. Кажется, это турки, но точно я не знаю, мне неинтересны локальные маггловские конфликты. В связи с войной ни за какие деньги не достать приличной еды. Сегодня ужинал протухшей солониной, не поддававшейся ни одному заклинанию. Местные гостиницы… Вынужден прерваться. Оказалось, я взял ложный след, теперь мне нужно отправиться в Герцеговину. 1 октября, 1900. Итак, Герцеговина. Сомневаюсь, что тот человек здесь, но попытаться стоит. Гостиницы тут еще хуже, чем в Черногории, если такое можно представить. Я вырос в особняке с потолками высокими, как в церкви. Не пойми меня неправильно, я не столь уж изнежен и прекрасно могу обходиться без комфорта, но это — настоящая паршивая дыра. Клянусь, я видел в своем номере крысу размером со здоровенного нюхля, только значительно менее обаятельную. Крысу я убил, но это не единственное мое достижение. Наконец, появился настоящий след. Допишу позже. 3 ноября, 1900. Можешь меня поздравить, я нашел его в Болгарии. Это известный мастер Григорович. Теперь я счастливый обладатель одного из трех заветных артефактов, о которых мы мечтали. Не беспокойся, никого, кроме крысы, я не тронул. Г. Г. 15 ноября, 1900». С заветным артефактом дела быстро пошли в гору. Он не помнит лица самого первого человека, которого он убил. -- У него, когда-то гонимого школьного бунтаря, мальчишки-изгоя, начали появляться многочисленные друзья. Во всяком случае, он позволял им так называться. Мир существовал рядом, но словно бы на обочине, как трактир, куда можно по желанию зайти и точно так же спокойно выйти. В нем все сильнее пахло гарью, небо пучилось и грязнело от испарений фабричных труб. Города обрастали новыми шумами. Это называлось — «технический прогресс». «Достижения магглов в известной степени приближаются к магическим. Ты уже видел их забавные движущиеся картинки, проецируемые на белый экран? В Париже я посетил премьеру синематографического фильма Athalie о властной царице Иудеи, истребляющей законных наследников царя. Конечно же, ее козни приводят только к тому, что один из юношей восходит на трон, а истерзанная ужасом царица позорно сбегает, оставшись ни с чем. Но никто не прольет слез по тирану. Любопытно, приснятся ли мне сегодня ночью черно-белые, как пленка, сны? Мой нынешний спутник утверждает, что все сны на самом деле черно-белые, но я отказываюсь этому верить. Мне хотелось бы знать, во что веришь ты. Кроме реформы образования, разумеется. Г. Г. 23 июля, 1910». -- Истинный Гримуар он отыскал случайно, и от того его охватило еще большее ликование. Чтение увлекло его, но постепенно он понял, что видит в книге скорее художественную литературу. Все эти вызывания и приручения демонов, способы управления духами, ритуалы покорения стихий… Красочно и старомодно. К тому же переплет из человеческой кожи вызывал у него легкое отвращение. Тем летом он узнал декадентскую лень и решил примерить ее нарядные и бесполезные одежды. Почему нет? «Я очень занят. Лежу на диване, стараясь не помять складки своей новой шелковой мантии. Это требует массы усилий. Париж прелестно разлагается. Бульвары живописны, интрижки списаны с романов, французы производят самую утонченную вульгарность на земле. Борюсь с соблазнами, а иногда не борюсь. Дорогие мальчишки, дешевые мальчишки, платные танцовщики в кафешантанах… Девицы, следуя последним модным веяниям, избавляются от пышных форм и все больше походят на мальчиков. Я видел дам, наряженных в брюки, и аплодировал их смелости. Абсент на вкус совершенно, как лакричные конфеты, но послевкусие горчит. Опиум слаще. Все только и твердят о том, как я хорош собой. Во Франции это ценится выше магических талантов. Мне тут ужасно весело. А ты избрал добровольное заточение. По мне, это монашеское существование невыносимо пресно. Попробуй иногда развлекаться. Хотя, если вдуматься, мальчишки окружают тебя теперь постоянно. Может, в этом все и дело, дорогой мой, ха-ха? Г. Г. 17 января, 1911». -- Помимо синематографа и дамских брюк, довольно скоро магглы изобрели новую моду — уничтожать себя массово, в невиданных прежде масштабах. Это выглядело впечатляющей суицидальной миссией. Геллерт не знал, кто у кого учится — он у человечества или человечество у него. Они вдвоем успешно одолевали эту науку. Европа вязла в отравленной грязи траншей. «А все же вы, англичане, неплохо устроились на своем островке! Подумать только, всего лишь тоненький пролив, но как надежно он защищает вас от большинства проблем, которые хлебнул континент. Но должен принести свои извинения, мое замечание несправедливо. Именно британской армии досталось сильнее всего за минувшие месяцы. Я стал свидетелем последствий второй битвы при Ипре. Полагаю, ты в курсе. Новости сейчас разлетаются быстро в обоих сообществах. Да, я имею в виду использование вещества под названием «хлор». Оно выжигает у людей легкие. Адское Пламя было бы милосерднее, оно хотя бы убивает сразу. Мои соотечественники твердо намереваются войти в историю как самые безумные и беспощадные варвары из всех. Мы все те же гунны, что разрушили Рим. Нами буквально движет эта тяга. Поэт Гейне — да, я почитываю иногда маггловских авторов — высказался на сей счет весьма точно: «Das ist schön bei uns Deutschen; keiner ist so verrückt, daß er nicht einen noch Verrückteren fände, der ihn versteht». [6] Обрати внимание на слово «прекрасно». Он тоже восхищается. И все же молись Богу или Мерлину, не знаю, в кого ты веришь (думаю, что ни в кого), чтобы Германия победила. Потому что, если она проиграет, в следующий раз будет хуже. Мы не умеем останавливаться, если нас не остановить. Ты понял меня, Альбус? PS. Только сейчас осознал — у Гейне мои инициалы! PPS. Слышал, ты появлялся несколько раз на Восточном фронте, когда там становилось жарче всего. Я был на Западном. В тех же случаях. Рад, что не пересеклись. Война — плохой повод для встречи. Г.Г. 30 марта, 1915». -- Когда засад и покушений на твою жизнь становится слишком много, одну атаку случайно можно и пропустить. Так и вышло в тот раз, когда из осклизлой черноты тумана, наползшей с Карпатского склона в котлован Трансильванского плато, вылетел целый волшебный интернационал, объединившийся для его поимки. Они перебили всех его людей, но он успел скрыться, после чего решил, что европейский воздух пока будет вреден для его здоровья. Америка деловита, как пчелиный улей, и надменна, как Люцифер. Небо, наколотое на башни Нью-Йорка, светилось в пестрых огнях реклам. Даже бедные районы выглядели сыто и отращивали себе брюшко. Здесь было больше автомобилей, чем во всей Восточной Европе вместе взятой, над улицами летал свист клаксонов, воздух трещал от радиопомех и дергался в джазовом ритме. Город ревел — снаружи, внутри, повсюду. Вечное неустанное движение, имеющее направление и цель. Геллерт легко синхронизировал себя с ним. «Мне очень по душе мои американские каникулы, которые стали в последние дни особенно увлекательными. Объясню дальше, почему. Увы, во всяком притворстве есть недостатки. Приходится пить Оборотное зелье, повезло еще, что у мистера Персиваля Грейвза приятный терпкий вкус. Что важнее, он недурной волшебник, поэтому не приходится слишком уж сильно ужиматься, чтобы не выдать себя в глазах сослуживцев. Я доволен своим выбором прикрытия. Американцы ничего не замечают, даже надутая мадам Президент. Тут неважно с легилиментами, у людей слишком толстые черепа. Несколько раз поднимался на вершину небоскреба Вулворт-билдинг и смотрел на то, как Манхеттен одевается в электричество. Это очень тщеславно с моей стороны, что мне хочется положить этот город к себе в карман? Так вот об увлекательных каникулах. Из Англии прибыл хорошо тебе известный мистер Ньютон Саламандер, которого я имел удовольствие допросить. Я не мог не поинтересоваться, по какой причине ты был так нежно к нему привязан, что не хотел отпускать из Хогвартса, когда его исключили за шалости со зверушками. Он промямлил нечто невнятное с этим вашим ужасным акцентом и фактически ушел от вопроса, но в моей голове сразу возникли фривольные картинки, которые совсем несложно вообразить. Встречи наедине в тиши кабинетов, проникновенные разговоры и пытливые взгляды. Робкий юноша с нежным румянцем и копной очаровательных рыжих кудрей так и тянется к своему взрослому мудрому наставнику, надеясь заслужить его одобрение: ты особенный, Ньют, ты не такой, как все, Ньют, другие тебя не понимают, Ньют, но я всегда тебя пойму… Поэтому я решил его убить. Отправил на смертную казнь, пользуясь своим служебным положением. Последнее, конечно, не очень красиво. Мелкий гаденыш, к сожалению, довольно ловко улизнул, сразу видно, кто был его пресловутым наставником, но если твой молодой друг попадется мне еще раз или будет мешать… Ты, наверное, думаешь, что я ревную? Знаешь, дорогой мой, мы общались с тобой едва ли два месяца, и с той поры миновало четверть века. Поэтому не надо воображать, будто мне есть какое-то дело до того, с кем ты там обжимаешься по углам своей ненаглядной богадельни. Если я к чему-то и ревную, то лишь к чужой молодости. Я, видишь ли, недавно обнаружил, что моя постепенно начинает проходить. Кстати, здесь у меня тоже появился юный друг, поверяющий мне все свои надежды и тайны. Миленький щеночек, ест у меня с руки. Ох уж эти обиженные жизнью сиротки, лишенные любви и тепла. С ними легче всего, правда? Г.Г. 11 декабря, 1926». -- Американские каникулы он завершил новым побегом. Пора было возвращаться домой и заниматься серьезным делом, а не гоняться по Нью-Йорку за мальчишками и обскурами, как бы те ни были полезны, хотя он не уставал сожалеть о том, что ему не удалось заполучить образец. Но приключение навело его на отличную мысль: мальчишки и девчонки действительно полезны. Заключенная в бунтующих, жадных, ставших им не по размеру телах, пылкая молодежь, не знающая, куда девать силы. Их души — сырая глина, которой опытная рука может придать любую форму. Среди тех, кого остальные называли его «фанатиками», появилось множество юнцов и юниц, влюбленных в него или его идеи — разницы больше не существовало, он перестал отделять себя от портретов, писавшихся с небольшим вывихом правды и легким отбеливанием зубов. Он использовал обычные слова чаще заклинаний. Скандировал, воодушевлял, убеждал, требовал, взывал и кричал. Речи, лозунги, памфлеты, статьи, листовки, выступления на публику… Раньше его имя произносили полушепотом и с оглядкой, осторожно вливая в уши, теперь оно гремело, обжигало слух и сердца, поднималось в полный рост над любой толпой. Гриндевальд! Гриндевальд! Гриндевальд! Какое мощное звучное слово. Слова, слова, слова… Самые важные из них — на башне Нурменгарда, вгрызающейся черным клыком в облака. «Für das höhere Wohl. Ты отказался следовать за мной, предал наше общее дело, предпочел мне труп сумасшедшей девчонки и общество бездаря, который с первой же минуты пытался нас разлучить из-за своей глупой ревности и непонимания того, что судьба мира стоит на кону. Ты остался дома обделывать свои мелкие делишки вместо того, чтобы следовать великим курсом. Мог бы отыскать меня и присоединиться ко мне, а на что ты предпочел тратить свою силу? Стал нянькой при безмозглых сопляках! А теперь еще и защищаешь тех, из-за кого дети с магическими способностями совершают самоубийства и стыдятся самих себя. Тех, из-за кого мы веками были вынуждены прозябать! Тех, кто вел на нас охоту, как на диких зверей! Надеешься завоевать их доверие и дружбу? Не надейся, они продолжат бояться и ненавидеть тебя, а ты, по-видимому, слишком глуп, чтобы это понять. Ты мне противен. Противны твои компромиссы, твоя слабость. То, как ты спрятался от своего предназначения за школьными стенами. Одно-единственное случайное убийство, и ты поджал хвост, мигом отринув все свои убеждения. Побоялся замарать белые ручки? Трус и чистоплюй! Даже твое знание магии неполноценно. Ты так сторонился того, что называешь Темными искусствами, что магия знакома тебе лишь в кастрированном виде. Я смеюсь, когда тебя называют великим волшебником, смеюсь! Но за свой девиз, вышитый на моих знаменах, под которые каждый день решительно встают все больше мужчин и женщин, намеренных установить новый, изначально правильный и единственно верный, задуманный самой природой мировой порядок, я должен быть благодарен тебе. И я надеюсь, Дамблдор, что ты никогда этого не забудешь. 29 июля, 1931». -- Deutschland. Deutschland uber alles. Страна черных крестов и желтых звезд. Притихших домов и крикливых площадей. Железных орлов и битых витрин. Время маршей. Вскинутых рук. Пора приступить к окончательному решению всех вопросов. Люди шепчут или кричат. Лексикон пополняется каждый день: «гестапо», «Вермахт», «Люфтваффе», «Рейхсвер». Какие мощные звучные слова. Предсказательница бьется в припадке, перекошенный рот выплевывает все новые, смысла которых пока не знает никто: — Собибор, Треблинка, Майданек, Освенцим, Гросс-Розене, Бухенвальд, Дахау… Десятки названий, миллионы имен. Труд освобождает. Каждому — свое. Для общего блага. Два гнойных пузыря надулись до предела и скоро лопнут. Геллерт Гриндевальд открывает новый закон магии: «Мы подпитываем друг друга». Выбитые стекла хрустят под подошвами тяжелых ботинок. «Я предупреждал тебя — мы не остановимся, если нас не остановить. Г. Г. 1 сентября, 1939». -- Он знал, что это должно было случиться. Они условились об этом на морском берегу, когда светило солнце, и чайки рисовали зигзаги в вышине. Истекали последние минуты невинности. Тишина зрела взрывом. Он знал и, возможно, надеялся. «Завтра. Берлин, Александерплатц. А. Д. 1 марта, 1945».