Джокер поневоле

Ночь была темна, словно кто-то завернул мир в плотное сукно. Ни звезды не различить было на чернильно-черном небе, а с приближающихся гор уже сейчас вполне ощутимо веяло ледяным холодом. Но в лощине меж двух некрутых утесов тьма отступала в расщелины и овраги, отмахиваясь порывами пронизывающего ветра от ярко пылающего костра. Уставшая Аламо украдкой потирала все еще побаливавшую с непривычки спину, мелко дрожа. Поднявшийся на закате ветер поначалу вовсе не показался ей таким зябким, пока ее оберегало ровное тепло сидящего позади эльфа. Теперь же собственный плащ показался Аламо кисейным, а ноги мгновенно закоченели в сапогах. Здесь сегодня им придется ночевать? На протяжении всего дня девушка не задумывалась о ночлеге, погруженная в множество других, не менее тревожных размышлений. А вправду, об этом стоило бы подумать… Аламо прежде ни разу не ночевала под открытым небом. Робко подняв голову вверх, она оглядела разверзшуюся на недосягаемой высоте холодную черную бездну. Это вовсе не напоминало низкого, усыпанного звездами летнего небосклона, который бывал так трепетно романтичен в немногих романах, что ей довелось прочесть… Земля под ногами бугрилась камнями, костер рассыпал искры, пляшущие неистовыми локонами, завитыми ночным ветром. Леголас, стоило Гэндальфу скомандовать привал, немедля сбросил с себя плащ и усадил на него Аламо, невзирая на ее смущенные протесты. Но сейчас, сидя на темно-коричневой грубой шерсти, девушка прекрасно ощущала, как холоден камень под сложенной тканью. На этой неприютной, твердой земле ей сегодня предстоит заночевать в обществе девяти едва знакомых мужчин. Обобщенные слова спутников о тяготах пути начали обретать очертания… Аламо стиснула зубы. Вздор… Кто тут на нее польстится? Пресвятая Дева, как холодно… А еще холоднее и гаже на душе от липкого чувства собственной никчемности и бесполезности. Вокруг деятельно хлопотали ее спутники, и девушка с невольной завистью отметила, как сноровисто стреноживают коней, как неведомо откуда появляется хворост, а костер вспыхнул, словно по волшебству. Отчего-то остальным вовсе не холодно, хотя и одеты они едва ли теплее ее… Решительно встав, Аламо зашагала к костру, где суетился у закипающего котелка один из хоббитов: - Позвольте мне помочь вам, господин Сэм, - тот вскинул голову. Широкое, простодушное лицо осветилось чуть смущенной улыбкой. - Ну что вы, леди, какой Сэм вам господин? А за предложение благодарствую, да только негоже вам у костра суетиться. Отдохните лучше, путь-то нелегкий, а я сам управлюсь. Аламо поймала его беглый взгляд, устремленный на ее тонкие холеные пальцы, и вспыхнула. Этот добрый малый считал ее белоручкой. Что ж, по-своему он был прав. Усилием воли Аламо улыбнулась. - Я нисколько не сомневаюсь в вашем мастерстве. Но не сидеть же мне идолом, когда все трудятся, рук не покладая. Доверьте хоть картошку почистить, обещаю, я ее не испорчу. И кстати, какая я вам леди? Сэм залился хохотом: - Ну, картошку, пожалуй, если вам скучно. Вот, леди, этот нож удобный, я сам его правил. А я пока трав подсыплю. Аламо взяла протянутый нож: - Мастер Сэм, если вы еще раз назовете меня «леди», я незаметно опрокину в котелок солонку, а потом скажу, что это вы по рассеянности шесть раз посолили жаркое. Сэм испуганно округлил глаза, и снова захохотал. Несколько минут Аламо сосредоточено приноравливалась к длинному ножу, но, в конце концов, чистить овощи ей уже доводилось, кухарка в их доме была женщина строгих правил… Руки были заняты, и мучительная неловкость, наконец, отступила. Кроме того, весельчак Сэм просто излучал дружелюбие, и даже тишина в его компании была легка и необременительна. Хоббит, однако, недолго смог молчать, и слово за слово пустился в пространный рассказ о своем родном Шире. Аламо слушала с интересом. Простоватый говор Сэма был удивительно уместен в описаниях деревень и полей, и Аламо ощутила, что жадно впитывает рисуемые им картины уютных домиков с круглыми окнами, благоухающих палисадников. Перед ней, как наяву, вставали изумрудные холмы и колосящиеся нивы, мост через реку, обрамленную камышом, и теплая волна поднялась в сердце от этого нового знания, что не все Средиземье так сурово, как этот неприютный край. Речь Сэма, по-сельски поэтичная, неспешно текла, переходя от весеннего праздника урожая к запаху опилок и хмеля в его любимой пивной. И ухо Аламо уловило новые нотки, не замеченные прежде ею. Не гордость за родные места звучала в этом рассказе. Страстная, горькая тоска по дому сочилась в каждом слове. Тоска по отцу, по старому саду, по девушке, так и не услышавшей главных, давно приготовленных слов. Аламо отложила нож и невольно коснулась ладонью обветренной загорелой руки Сэма. Тот удивленно поднял глаза. - Сэм.… Не печальтесь так, - проговорила она негромко, тщательно выбирая слова, - ваш дом дождется вас, ведь вы знаете, куда вернуться. Покуда вы сможете идти, вы будете помнить эту дорогу. Не отчаивайтесь, пока вы знаете, где ваш дом. Вышло угловато, но Сэм молчал, глядя ей в лицо. Наконец глубоко вздохнул, словно сбрасывая морок, откинул со лба жесткую рыжеватую прядь. - Спасибо вам, Аламо, вы уж простите, что я так… - и вдруг на одном дыхании добавил,- а вы? Где ваш дом? Из одного котелка есть, вон, собираемся, а знать-то про вас ни слова и не знаем. Лицо Сэма стало расплывчатым, губы Аламо предательски дрогнули. Непослушными пальцами она положила в котелок последнюю картофелину, неловко провела рукавом по глазам. - Простите, что-то дым в глаза попал. Встав, девушка исчезла в темноте. А Сэм еще долго смотрел вслед, позабыв о котелке. «Не отчаивайтесь, пока знаете, где ваш дом…» Аламо снова опустилась на плащ Леголаса. Ее била мелкая дрожь, хотелось сжаться в комок, хотелось исчезнуть, хотелось умереть, а больше всего хотелось просто уткнуться в чье-то плечо и малодушно, глупо разреветься. Из темноты бесшумно выступил высокий силуэт, на плечо Аламо легла теплая ладонь. - Аламо? – Леголас опустился на колени и поймал ее взгляд, - простите, я оставил вас одну. На привале всегда много забот. Как вы дрожите! Пойдемте к огню. - Не извиняйтесь, я знаю, что дела тут всем вдоволь. Не стоит, Леголас, я не замерзла, – показываться всем с покрасневшими глазами было стыдно до душного румянца. Но сильные руки уже подняли ее и повлекли к костру, где рассаживались остальные. Леголас снова расстелил на земле плащ, но теперь не ушел, а сел рядом с Аламо. Сэм с улыбкой протянул ей глиняную мисочку с жарким, Мерри заботливо предложил хлеб, со знанием дела утверждая, что «иначе от еды никакого толку». Леголас обеспокоенно спрашивал, согрелась ли она, и в его глазах, ловящих отблески костра, вспыхивали янтарные искорки. И Аламо успокоилась, дрожь унялась, и ужин прошел весьма приятно. Приготовленная на костре пища оказалась неожиданно и непривычно вкусной, Аламо даже задумалась на миг, отчего в обычной кухонной печи еда никогда не приобретает этого терпкого запаха дыма. Под конец трапезы Гимли притащил к костру внушительную флягу и начал что-то разливать из нее по кружкам. - Вот… вы, леди, в общем, угощайтесь, – смущенно пробормотал он, протягивая Аламо вспенившийся темный напиток. Леголас заговорщицки наклонился к ней: - Это эль, попробуйте, он придает сил и веселит душу. Только осторожно, он довольно крепкий. Эль был горьким, но упоительно пах зерном и травами. Легкий хмель отогнал дурные мысли, и Аламо почувствовала, как в действительности устала. Отяжелевшие веки сами грозили опуститься. Сквозь накатывавшую дремоту она ощутила прикосновение грубой ткани плаща, которым укрывал ее эльф. В ту ночь Аламо ничего не снилось.