Джокер поневоле

Следующие несколько дней прошли в однообразной и изматывающей дороге вверх по склону Карадрасского массива. Местами торная тропинка прихотливо вилась меж валунов, и лошади шли по ней спорым шагом. А тут вдруг тропа переходила в предательскую россыпь мелкого кварца, всадники спешивались и вели коней в поводу, утопая по щиколотку в поблескивающей крошке, в которой равно скользили и копыта и сапоги. Здесь выветренная скала устало склонялась над тропой, грозя разразиться обвалом, а там зиял оскал пропасти, со дна которой доносилось бормотание холодного ключа. Измученные ветром деревца отчаянно цеплялись корявыми корнями за скупую почву, и изредка одинокий орел описывал несколько кругов над головой. Тяготы сплотили отряд. Все реже раздавалось ироничное «гондорец», «гном», «остроухий», «полурослик». Каждый все острей чувствовал связь со спутниками и зависимость от них. Авторитет Гэндальфа возрос неизмеримо, никто и ни о чем не брался спорить с непреклонным стариком, ведшим доверившихся его мудрости и опыту Хранителей лишь ему одному ведомым путем. Аламо, сама того не замечая, стала полноправным членом отряда. Она по-прежнему боялась высоты, зажмуривалась и вцеплялась в Леголаса на крутых участках, неумело сжимала тонкими пальцами огниво, пытаясь высечь искру. Но Аламо боролась, боролась неустанно, стиснув зубы и отказываясь замечать пренебрежительные взгляды… …Первые дни похода прошли для нее, как в странной пьесе, роль в которой была ей навязана в последний момент, и даже сценарий дать никто не позаботился. Мир вокруг был чужд, неуютен и равнодушно-холоден. Эльфийская одежда, пусть и смущавшая Аламо поначалу, была, несомненно, удобна, но дни шли, и девушка все чаще пыталась подтянуть ниже рукава камзола, пряча обтрепавшиеся и основательно заношенные манжеты туники, и стыдливо распускала волосы поверх потерявшего прежнюю белизну воротника. Она изнывала от чувства своей полной неприспособленности к этому пугающе настоящему миру, растерянно подчинялась указаниям Гэндальфа и просьбам Леголаса, старавшегося оставаться учтивым и внимательным. Однако девушка все чаще опасалась, что любезность дается эльфу нелегко. Собственная беспомощность казалась Аламо донельзя раздражающей, а каждый новый промах выглядел в ее глазах новым камнем, что ложился на чашу весов неколебимого эльфийского терпения и грозил, наконец, перевесить чувство долга и воспитанную веками обходительность лучника. С прочими спутниками ей было еще сложней. Она не понимала их, а потому в каждом взгляде или улыбке видела насмешку, от которой хотелось провалиться сквозь бесплодную землю. Как ни странно, свободней всего Аламо чувствовала себя с хоббитами. Они тоже были непривычны к суровым условиям похода, а потому не вызывали чувства ущербности. С Сэмом Аламо подружилась почти сразу, ибо лишь в стряпне понимала хоть какой-то толк и на привалах немедленно разделяла с добряком-ширцем обеденные хлопоты. Пиппин подкупал девушку своей добротой, которую более оборотистый Мерри почитал мягкотелостью. Сам же Мерри (с невообразимой фамилией Брендибак, не на шутку смешившей Аламо поначалу), принимал чужестранку за свою, словно был знаком с ней всю жизнь, и, едва доставая невысокой Аламо до плеча, держался с видом ветерана, всегда готового прийти на помощь хрупкой леди. Фродо же, молчаливый и любящий уединение, редко обращался к девушке, зато Аламо то и дело ловила на себе его взгляд, на дне которого пряталась тревога пополам с тоской. Она подспудно ощущала, что Фродо гнетет какое-то бремя, и хоббит чувствует себя одиноким и поэтому видит в ней, такой же «отдельной» от прочих, подобие родственной души. Аламо побаивалась Боромира, казавшегося ей непредсказуемым и нарочито грубым. Арагорн после памятного завтрака держался дружески, но в этой доброжелательности рыцаря Аламо мерещилась снисходительность. Неотесанный же, будто медведь, и кристально-прямодушный Гимли вызывал у девушки глубокую симпатию, хотя нередко бубнил: «не оступись, леди» и «эй, остроухий, чего в небо вылупился? Девицу-то не проворонь, эвон, кажись свалится сейчас». Что же до Гэндальфа, маг был для Аламо существом непостижимым и вызывал в ней глубокое благоговение уже тем, что его неколебимо уважали даже самые независимые и сильные члены Братства. Но дни шли, и испуганная апатия, владевшая девушкой, изжила себя, растворившись во все усиливавшемся отвращении Аламо к себе самой. Еще в комфортном и безопасном Ривенделле ей казалось, что в Средиземье страшно и непривычно. Какой это был вздор! Почему она сидела часами на уединенной террасе, вдохновенно жалея себя? Почему изнемогала от тоски по дому, вместо того, чтоб занять ум и тело? Отчего ни разу не приняла приглашение Элладана на охоту, боясь учиться верховой езде? Почему даже к обеду выходила лишь изредка, опасаясь выглядеть неуклюжей дурой? Размышляя о том недавнем времени, Аламо понимала, что не хотела постигать Средиземье. Ведь это словно означало бы, что ей придется остаться тут надолго, а она день за днем грезила о возвращении в свой любимый, понятный мир. Единственным, с кем Аламо связало подобие дружбы в Ривенделле был Элроир, брат Элладана, невероятно похожий на него лицом, но не в пример более мягкий и даже слегка сентиментальный. Именно он обучил Аламо вестрону, неутомимо вовлекая в разговоры, по десять раз повторяя одну и ту же фразу и никогда не позволяя себе и тени сарказма. Она даже не успела поблагодарить его за науку – в день отъезда Братства из Ривенделла Элроира не было в замке… Что ж, пришло время прозрения. В один день, в одночасье Аламо решила, что пора признать – Средиземье она покинет нескоро, а потому ей придется учиться здесь жить. И она училась. Она запретила себе жалость к себе самой. Унимая дрожь в усталых ногах, шла вверх по скользким камням. Собирала топливо для костра, разламывая мерзлые сухие сучья ободранными пальцами. Чистила песком глиняную посуду, стараясь не морщиться от боли в ссадинах и отшучиваясь от суетящегося рядом Сэма. Однажды на привале она пристально оглядела каждого из спутников, старательно подмечая пыльные сапоги, разорванные рукава, мазки сажи на камзолах и дыры, прожженные искрами костра в плащах. И с того момента перестала стыдиться своей обтрепавшейся одежды и почти всегда нечесаных волос. Она боролась за право на жизнь в этом мире, за право на уважение этих суровых людей. И особенно Леголаса. Она испытывала странные чувства к этому несгибаемо сильному и в то же время чуткому и отзывчивому эльфийскому воину. Горячая благодарность за его преданную заботу соседствовала в душе Аламо с ревнивым желанием доказать ему, что она достойна его усилий. Прошедшие недели сблизили их, и сделали эльфа еще более загадочным для нее. Ее трогало и раздражало его стремление оградить ее от тягот пути. Она прятала от его внимательных глаз израненные руки, с негодованием отвергала его требования оставить ему рубку хвороста, ведь это «неподходящее для леди занятие». Она бессильно кипела, опять обнаружив утром, что укрыта его плащом, а сам он дремлет у полупотухшего костра в своем простом камзоле. Студеным, снежным вечером, когда отряд расположился на небольшом плато у самой грани крутого Карадрасского перевала, Аламо пыталась помочь Сэму и Пиппину разделать основательно промёрзшую тушу оленя, добытую на охоте еще утром и предназначавшуюся на ближайшие два дня. Острый, но тяжелый охотничий нож застревал в затвердевшем мясе, рядом пыхтели и негромко бранились хоббиты. Пиппин сетовал на то, что нужно подождать с разведки остальных, поскольку длинными мечами дело б пошло куда скорее, а так, дескать, только ножи тупить. Сэм же горячо доказывал, что нечего все сваливать на мечи, и что все Туки лодыри, ну а Пиппин не исключение. Аламо прислушивалась к перепалке с интересом, сидя на утоптанном снегу и силясь вынуть из туши прочно застрявшее там лезвие. Тут в поле ее зрения появилась пара высоких сапог со шнуровкой по бокам. - Аламо! - Леголас перехватил нож и легко выдернул, - что, ради Элберет лучезарной, вы делаете? Эта туша как каменная, вы искалечите пальцы. Неужели никак невозможно подождать, пока я вернусь в лагерь? - А я ж о чем толкую…- начал Пиппин, но Аламо не дала ему закончить. В ярости она вскочила на ноги и, уже не сдерживаясь, рявкнула: - Я искалечу пальцы? Вы полагаете, ваше высочество, что эти пальцы у меня существуют, только чтоб впиваться в ваши плечи и трястись от страха? Вы всерьез уверены, что без вас я и шагу не могу ступить? Может, я увечная? Слабоумная? Дьявол вас побери, Леголас, вы считаете, что я настолько никчемное существо, что и ножа в руках не удержу, не отрезав себе мизинец? Леголас, ошеломленный этим нападением, вскинул ладонь: - Аламо, я не говорил ничего подобного! Но разделка дичи - не женское дело! Аламо уже не могла остановиться, злые слезы лились из глаз, ледяными дорожками впиваясь в щеки, безумно хотелось какой-то сумасшедшей выходкой доказать всему миру, и особенно этому остроухому щеголю, что она не бессловесное, беспомощное дитя. Она выкрикивала еще что-то резкое, ядовитое, теряя слова и вклинивая брань на родном языке, чувствуя растущую боль в обожжённых холодом легких и изнемогая от унижения. Растерянное лицо Сэма, выбежавший из темноты на шум Фродо, Леголас, все еще сжимавший в руке злополучный нож и тщетно пытавшийся что-то сказать - все это вызывало горькое, слепящее бешенство, словно выплескивалась усталость, одиночество и терзания прошедших дней. Наконец, эльф резко швырнул нож в снег и схватил бьющуюся в истерике Аламо в объятия. Она заметалась в железных руках с удвоенной силой, но Леголас не ослаблял хватки, прижимая к себе рыдающую девушку, шепча ей что-то и путая вестрон с синдарином. Силы начали оставлять Аламо, и она, все еще всхлипывая, уткнулась лбом в его плечо. Его волосы пахли дымом, на вытертом бархате камзола оставались темные следы ее слез. Он сжимал ее дрожащие плечи и бессвязно шептал: - Не плачьте, Аламо, простите меня, прошу вас, только не плачьте… Она словно в тумане чувствовала, как эльф усаживает ее у огня, как побледневший Фродо поглаживает ее локоть, видела, как Сэм выговаривает расстроенному Пиппину, а Боромир неотрывно смотрит на нее, сжав зубы. Наконец, застилавшая глаза пелена рассеялась. Аламо выпрямилась, до боли расправила ноющие плечи. - Простите за безобразную сцену, господа, – голос ее прозвучал глухо и независимо, - я постараюсь больше не позволять себе подобных выходок. Леголас снова тихо провел ладонью по ее руке. - Не извиняйтесь, Аламо, вам труднее, чем всем нам, но вы держитесь лучше, чем на вашем месте держался б иной мужчина. Это я снова прошу меня простить, я был непростительно бесцеремонен. Аламо коротко глянула в его встревоженное лицо, опустила взгляд. Эльф, как всегда, понял все без слов. Он встал и бесшумно отошел, оставив ее у огня под незаметной опекой добряка Сэма. Арагорн нагнал Леголаса на другом конце лагеря, молча протянул флягу с элем, хлопнул по плечу. Эльф взглянул на друга, усмехнулся. - Я идиот, Арагорн. И чего я набросился на Аламо с указаниями? Но ведь промерзшую тушу, и правда, не разделать ножом! Дунадан помолчал. - Не разделать, это верно. Но это знаем мы с тобой. А Аламо знает лишь то, что она должна утвердиться среди нас. Для нее это не меньший вопрос чести, чем для тебя - защищать ее. И мы не должны забывать этого, дружище. Признаюсь тебе, я недооценивал ее. А теперь мне трудно не уважать эту девицу. Она полна какой-то особой, не сразу очевидной силы. Леголас молча склонил голову. И они еще долго стояли рядом, погруженные каждый в свои мысли, по очереди прикладываясь к фляге.